Идут года. Президент Гинденбург живет в том же здании бывшего императорского министерства двора (какого-либо императорского дворца для главы государства республика занять не посмела), в котором жил президент Эберт. Злые языки говорят поэтому о "гении места". Окружение второго президента носит более придворный характер, чем окружение президента Эберта. Лакеи носят придворную ливрею, президентская канцелярия в ответ на получающиеся из всех концов стонущей под гнетом капиталистической рационализации страны слезницы о помощи посылает крохи из собственной шкатулки господина президента. Зато господа демократы и социал-демократы не нахвалятся своим президентом: он считается даже драгоценнейшим достоянием Германии, одним из важнейших ее положительных факторов в области внешней политики, олицетворяя прочность нового режима. Недаром он сохранил эбертианского статс-секретаря Майсснера. Президент, правда, не скрывает своих симпатий к правым кругам: в его окружении появляются известные политики старого императорского времени. Во время кампании в пользу конфискации гогенцоллернского имущества он энергично заступается за миллиарды Вильгельма, пребывающего, как известно, в изгнании. Но, говорят демократы, ведь это было частное письмо господина президента. Официальные же его письма безукоризненны: он выражает благодарность отечества всякого рода министрам, включая и социал-демократических. Правда, ходят слухи, что президент Гинденбург постоянно напоминает республиканским министрам о том, что пора начать править страной, в особенности его родной Пруссией, руками старорежимных бюрократов и без участия социал-демократов. В ответ на эти слухи из редакции "Форвертса" распространяют слухи, что Гинденбург два раза в неделю играет в карты с прусским министром-президентом Брауном и министром внутренних дел Зеверингом. Оба они столпы социал-фашизма. Четвертым партнером в этой игре состоит статс-секретарь Майсснер, про которого говорят в президентских кругах, что он не то наблюдает за верностью маршала республике, не то уговаривает президента выждать более удобный момент для установления правительства крепкой руки. Говорят даже, что статс-секретарь Майсснер, прошедший политическую школу во время германской оккупации на Украине и затем во время эбертианского президентства, в настоящий момент очень близок к национал-социалистам, которые с таким жаром выступают против президента Гинденбурга. Они вместе с националистами поносят Гинденбурга за то, что тот не осуществляет достаточно быстро их мечтаний об установлении внепарламентского диктаторского правительства.
В начале 1930 г. как будто наступает этот долгожданный момент установления крепкой власти, подведения заключительной черты под ту "демократическую" эпоху, когда германская буржуазия, оставаясь господствующим классом, правила руками социал-демократии. Оформлением плана Юнга "окончательно" разрешается репарационный вопрос. Экономисты-теоретики не видят в своей куриной слепоте надвигающегося капиталистического кризиса и пророчат эру величайшего экономического процветания. Буржуазия выгоняет из правительства "большой коалиции" социал-фашистов во главе с Мюллером. Образуется правительство Брюнинга, состав которого согласуется с личными пожеланиями президента-маршала: в это правительство входят почти исключительно участники мировой войны. Сам рейхсканцлер — лейтенант пулеметной роты. Правительство получает кличку "правительства фронтовиков". Вплоть до того момента, как это правительство будет заменено "правительством баронов и юнкеров", в просторечии "правительством монокля", германская "демократия" будет держаться на личной дружбе президента Гинденбурга и канцлера Брюнинга. Правительство, которое социал-фашизм называет "меньшим злом" по сравнению с откровенной военнофашистской диктатурой, правит не столько с помощью парламента, сколько с помощью чрезвычайных декретов, в которых источником права является подпись президента.