Но кого же назначить имперским канцлером? Президент-маршал вспоминает, как он во время войны в 1916 г. по требованию этого властного Людендорфа за что-то свалил тогдашнего канцлера Бетман-Гольвега. Когда этот столь напоминающий ему нынешнего канцлера Брюнинга осторожный бюрократ получил, наконец, отставку, из императорского окружения спросили его, Гинденбурга, кого он хочет иметь новым канцлером. Старого солдата этот вопрос сильно поразил и он ответил: "Конечно, следующего по рангу". Старый служака привык, что в армии всегда есть готовая смена командования. С тех пор он научился политике и знает, что при смене глав правительств дело обстоит не так просто. Но ему обещали подыскать подходящего человека. Сказали даже, что найден будет человек, с которым сможет работать в качестве министра иностранных дел канцлер Брюнинг, которого неудобно как-то совсем прогонять: ведь он с таким почти наивным доверием и жаром выступал в защиту второй президентской кандидатуры Гинденбурга и столько шумели в "демократических" кругах, что Гинденбург и Брюнинг почти отец и сын.
Президент Гинденбург возвращается в Берлин. Он совершает обычный обход своего сада и делает выговор садовнику за то, что некоторые газоны не совсем симметрично подстрижены: сад должен хотя бы в миниатюре напоминать "исторический" парк Фридриха II в Сан-Суси. Затем он принимает канцлера Брюнинга для очередного доклада.
Давно надоевшим президенту методическим голосом питомца католических патеров и профбюрократа канцлер Брюнинг излагает президенту основные черты нового чрезвычайного указа. Обыкновенно Гинденбург слушает своих докладчиков спокойно и никогда их не перебивает, На этот раз он неожиданно ставит вопрос: "Мне сказали, что в проекте указа есть проект большевистского поселения. Правда это?" Брюнинг не отвечает на вопрос и продолжает свой доклад. Новый вопрос президента: "Ага, финансовые вопросы! Все-таки. А я думал, что у вас теперь одни только большевистские идеи". Брюнинг понял намек, ибо он, конечно, знал содержание бесед в Нейдеке. Но верноподданный республиканец не принял вызова. Тогда Гинденбург переходит к фронтальной атаке. "Мой дорогой Брюнинг, говорит он, так больше ни в коем случае продолжаться не может. Мы не можем осуществлять большевистских законов о зарплате (?!) и о поселении. Оба профсоюзника должны выйти из состава правительства". Удивленно смотрит из-под своих очков на президента канцлер Брюнинг. "Я подразумеваю под этим вас и Штегервальда. Но вы, конечно, можете остаться в другом правительстве в качестве министра иностранных дел". В Брюнинге просыпается ненависть католика и южанина против этой лютеранско-прусской сухости: "Весьма обязан, господин фельдмаршал. С разбитым хребтом я не могу остаться министром". Этого Гинденбург не ожидал. Этот ответ Брюнинга не был предусмотрен составителями той шпаргалки, с которой считывал президент-фельдмаршал свои вопросы. Он смутно, вероятно, вспомнил о том, как Бисмарк схватил колеблющегося короля Вильгельма за эфес шпаги: "А что будет, если я обращусь к вам, как офицер к офицеру?" Но Гинденбургу никто не объяснил в кадетском корпусе диалектики политических ситуаций, а в его поместьи Нейдеке не сказали ему, что мы живем в очень сложную эпоху невиданного обострения классовых противоречий, вызывающих колебания в отдельных политических фракциях монополистического капитала. Ответ Брюнинга гласит: "В данном случае речь идет не о вопросах чувства. Для этого слишком серьезно положение и слишком далеко пошли события. Мне кажется, что вы не считаете больше моим заданием указывать вам на те опасности, которые появятся в результате того, что теперь может случиться. Вы, очевидно, весьма подробно осведомлены о положении из совершенно иных источников".