Во двор имперской канцелярии один за другим въезжают министерские автомобили. Туманную осеннюю ночь прорезывают жутко яркими бликами автомобильные фонари. Заспанные, перепуганные министры входят в зал заседаний, в котором перепуганные не меньше господ минист-ров Курьеры забыли включить электрический свет в большую люстру, так что лишь лампы на круглом столе дают какой-то молочно-мерцающий полусвет. Повсюду робко шепчущие группы министров и статс-секретарей. Особенно выделяется группа потерявших совершенно голову социал-демократических министров во главе с Гильфердингом.
— Все собрались? — спрашивает Штреземан, у которого нет времени рассмотреть своих коллег по правительству.
— Мы ждем только генерала, — отвечает чей-то несмелый голос. И вдруг все присутствующие министры и статс-секретари совершенно невольно расступаются. Образуется как бы шпалера придворных при выходе монарха, и мимо этой почтительной шпалеры штатских, жалких в своем отчаянии фигур проходит быстрым военным шагом, в своей походной форме, генерал фон Сект, командир рейхсвера. Про него никто не мог бы сказать, что его только что разбудили и в несколько минут из постели доставили на экстренное заседание правительства. Он таков, каким его все привыкли видеть на смотрах и на заседаниях рейхстага, или приемах у министров и иностранных послов. Не лицо, а маска, черты которой не проявляют ни малейшего движения. Этого окаменевшего лица нельзя себе представить без монокля. В отличие от других, созванных сюда в столь пожарном порядке, генерал не задает ни одного вопроса. Молчаливо опускается он на свой стул за зеленым столом и внимательно слушает доклад рейхсканцлера, который все время обращается к командиру рейхсвера, как будто бы он только ему, а не членам правительства, докладывает о том, что только что произошло в Мюнхене.
Штреземан кончил доклад. Воцарилась тишина, никто не просит слова, все ждут, что скажет генерал Сект. Тот молчит. Молчание понемногу наполняет воздух самого зала электричеством. Эберт, председательствующий в качестве президента республики, не выдерживает этой пытки молчания и начинает возбужденно бегать по залу. Наконец, он останавливается перед все еще молчащим генералом и хриплым, прерывающимся от волнения голосом задает фон Секту тот вопрос, который решительно у всех министров, в особенности у социал-демократических министров, на устах:
— А рейхсвер, господин генерал? Рейхсвер за Баварию или за германское правительство?
История повторяется, — говорит Наполеон. — Первый раз историческое событие является трагедией, второй раз фарсом.
В ночь на 9 ноября 1918 года Эберт задал этот же приблизительно вопрос генералу Гренеру. Тогда это была трагедия социал-демократического предательства революции. Теперь он задает этот же вопрос преемнику и ставленнику Гренера и его предшественнику. Теперь это фарс, ибо самым этим вопросом вождь и основоположник германского социал-фашизма расписывается в своей служебной роли по сравнению с основной контрреволюционной силой германской империалистической буржуазии, ее армией.
Опять-таки молча долго смотрит начальник рейхсвера генерал фон Сект на "президента республики". Кажется, что он, как любопытную букашку, рассматривает маленького и толстенького Эберта, который между месяцами разгрома революционного движения в 1919 г. и этой страшной ночью 1923 года, если не принимать в расчет краткого интермеццо капповского путча, всерьез считал, что он и его социал-демократическая партия правит Германией или делал вид, что не понимает, что германская буржуазия считает тактически правильным временами править руками социал-демократов. Генерал фон Сект недаром носит кличку сфинкса. На вопрос президента республики он отвечает несколько непочтительно.
— Рейхсвер будет повиноваться моим указаниям.
Звонкий голос начальника рейхсвера звучит, как команда на площади. Министры-"социалисты" вздрогнули: мысль о том, что их прогонят штыки Секта, промелькнула в их головах. Но затем они вздохнули свободно: оказалось, что это пифическое изречение обозначает лишь, что рейхсверу, как отрядам Гренера во время Оно, надо представить на некоторое время всю полноту власти. Это министры-"со-циалисты" сделали с восторгом. Дрожащими руками Эберт подписал декрет о переходе всей военной и гражданской власти в руки Секта. Коммунистическая партия была объявлена нелегальной. Социалистические правительства в Саксонии и Тюрингии были смещены с помощью штыков. Мюнхенский путч справа был сдан за ненадобностью в архив. После разгрома революционного движения германская буржуазия могла, смотря по условиям данного момента, или править руками социал-фашистов, или же давать им возможность в оппозиционной передней восстанавливать свой исчерпанный в правительстве политический капитал влияния на массы. Второй раз, на этот раз необыкновенно четко И ярко была выявлена та истина, что "демократическая" германская республика покоится на двух китах: на рейхсвере и социал-фашизме. И поскольку социал-фашистским вожакам после опыта с Гренером и Сектом показалось, что эта истина имеет вечную ценность, они успокоились, так сказать, в масштабе многих десятилетий. Поэтому так обрадовались они, когда во главе министерства рейхсвера в пресловутую эпоху "стабилизации" снова стал генерал Гренер.