"Канцлер (Брюнинг) выдержал упорный бой. Со всем присущим ему жаром преданности судьбам германского оте-чества, со всей силой внутренней связи между двумя сильными личностями Брюнинг боролся за Гинденбурга. В исторический час германский народ решил, что личность есть все, а партия ничего. Углубленный и всепоглощающий смысл дня 10 апреля 1932 г. (избрание Гинденбурга президентом) должен стать отправной точкой для возрождения нации. Это надо сегодня осознать. Если данное решение не будет принято во внимание, то сегодняшние победители войдут в историю, как люди, пытавшиеся гальванизировать умирающий век либерализма устаревшими и истрепавшимися средствами парламентского искусства". Фон Папен призывает в своем "письме в редакцию" партию центра стать во главе нового движения. "Несколько раз указывал я уже публично на то, что мне представляется самой великой внутриполитической задачей главы германского правительства привлечение тех ценных элементов к управлению государством, которые находятся в рядах правых партий. Центр всегда с гордостью указывал на то, что его историческая миссия после революции заключалась в привлечении социал-демократии к управлению государством, в превращении социал-демократии в буржуазную партию. Неужели перед центром не стоит та же самая задача по отношению к тому движению, которое теперь заливает страну справа".
Смысл выступления фон Папена в ландтаге, таким образом, ясен: где-то и кто-то решил, что правительство Брюнинга не в состоянии решить основной ударной задачи привлечения и государственный аппарат и использования национал-социалистического движения. Чья-то рука (потом оказалось, что это рука генерала Шлейхера) указала на Папена, как на политика, который мог бы попробовать выполнить задачу, которую не мог или отказывался выполнить канцлер Брюнинг. Почему указующий перст остановился на Папене? Потому, что генерал Шлейхер был с Папеном знаком еще по кадетскому корпусу и затем службе в гвардейском полку, потому что генералу Шлейхеру нужен был политик, которому он в должный момент мог сказать: "Я тебя породил, я тебя и убью".
Каждый более самостоятельный политик мог в германских условиях сумерек буржуазного государства оказаться Големом. Как в еврейской легенде глиняная фигура, созданная рабби-чудотворцем, живет затем своей самостоятельной жизнью, так и в Германии мало-мальски самостоятельный политик мог выйти из повиновения генерала Шлейхера. Шлейхеру казалось, что фон Папен выйти из повиновения не может. Ценное в нем: его связи с юнкерами, его связи с промышленниками, и что главное — факт его принадлежности к партии центра, что дало надежду на то, что центр останется по отношению к кабинету Папена нейтральным. Однако заручиться поддержкой центра фон Папен не сумел. Как не сумел выполнить другого задания по линии привлечения национал-социалистов к участию в коалиционном правительстве.
Опорой папеновского правительства была поэтому только армия. Недаром близкая правительству газета "Дейтче Альгемейне Цейтунг" цитировала в те дни изречение историка Трейтчке: "Нет учреждения, которое так осуществляло бы идею государственного единства, которое так не посредственно давало бы и рядовому человеку почувствовать принадлежность к великому сообществу, как организованная армия, отвечающая состоянию умов нации". Одного Трейтчке мало. Цитируется еще и знаменитый фельдмаршал Мольтке, соратник Бисмарка: "Армия является самым выдающимся учреждением государства, ибо только она делает возможным существование остальных учреждений того же государства: все политические и гражданские свободы, все творения и завоевания культуры, финансы, само государство существуют и падают вместе с армией". Но, кроме армии, очевидно, должно существовать еще что-то: во время Бисмарка, кроме армии Мольтке, которую воспевал Трейтчке, был еще и Бисмарк. Поэтому все та же "Дейтче Альгемейне Цейтунг" храбро тревожит тень короля Фридриха II: "Сила государства покоится на его великих людях, которые рождаются государству в потребный ему час". И, наконец, цитируется еще Бисмарк: "Я считал бы несчастным трусом того министра, который не поставил бы на карту свою честь и свою голову, чтобы спасти отечество даже против воли (парламентского) большинства".
Фон Папен поставил на карту свою честь, хотя и не свою голову, ибо пока его голове ничего не угрожало. Про его внешнюю политику говорить не будем, ибо его эскапада в Лозанне имела только то последствие, что сначала говорили о "гусарских налетах" в политике, а теперь стали говорить об "уланских налетах". Это был единственный положительный результат его беседы с Эррио, во время которой германский канцлер предложил французскому премьеру формальный франко-германский военный союз, острием своим направленный против СССР. Если в области внешней политики Папен должен был сказать по адресу Франции "да", то в области внутренней политики ему было поручено сказать "нет" национал-социалистам в ответ на их требование передать им всю полноту власти.