Юра поперебирал игрушки в коробке и бережно вытащил красно-синий фонарик из бархатного картона с приклеенными к нему пайетками. В Барнауле такого картона не было, отец вез из Москвы.
Юра приладил фонарик и повернулся к Семену Петровичу:
– Ну вы тут как без нас?
Семен Петрович хотел махнуть рукой, но вспомнил про Барсика и, застревая на некоторых согласных, сказал:
– А что тут у нас может случиться? Вон с котом дружбу наладили, Владлен дверь всем открывает.
– Он же спрашивает, наверное.
– Как же, спрашивает он. Соседка приходила, он даже в глазок не посмотрел. Женщина, говорит, чего бояться? Потом вопросы всё про нее задавал, замужем или нет. А я откуда знаю?
Юра хмыкнул и достал небольшой, наполовину красный, наполовину стеклянный шар с разноцветной, как бы порхающей внутри бабочкой. Таких у них было три, еще синий и зеленый, мамины любимые.
– Ну а ты что, соседкой совсем не интересуешься?
Семен Петрович посмотрел на елку, которая из лесного деревца начала превращаться в городскую мохнатую куклу, и сказал:
– Сынок, я свое отбегал.
Юра, не глядя на отца, вытащил из коробки оранжевого, похожего на Винни-Пуха медведя и пристроил его на ветку.
– Да, кстати, помнишь Пашку, который со мной в группе учился? Он же в Израиле уже третий год, родителей перевез. Говорит, там врачи новое лекарство от рака тестируют, стопроцентное излечение.
– Пусть работают, нам не жалко.
Семен Петрович посмотрел в окно на крупные падающие лохматые комочки, которые плотно залепили нижнюю часть стекла, прикрыл глаза и полуулыбнулся. А Юра все-таки на мать похож. И хорошо.
Что общего у Семена Петровича, Владлена Викторовича и моих теток, спросите вы? Ничего. Кроме того, что нас всех беззлобным уколом в сердце найдет когда-нибудь наша собственная старость, подцепит, как спелую маслину, на использованную зубочистку и отправит нехотя в истекающий горькой слюной рот, который небрежно обсосет мякоть и вяло выплюнет кость в ошметках нашей отжившей плоти. И тогда мы поймем, что все, что мы делали, можно было сделать по-другому или не делать вообще и что ничего уже не починить и не исправить. И именно это последнее подарит нам приступ чистейшего счастья, потому что никогда и ни при каких условиях мы не хотели и не захотим вытащить из себя эту крепкую злую сердцевину. И будем в чем-то бесповоротно и беззастенчиво правы.
Фотография шестая
Папа, ты ведь знаешь, что дети вырастают и начинают спорить с родителями, начинают нарушать заведенный ими порядок. В этой главе я тоже буду нарушать, но не твои, а свои правила. Я не нашла в твоем дневнике ни одной записи о маме – такой, чтобы захотела включить в книгу, поэтому пусть эта часть начнется по-другому.
9 мая 1985 года.
Были у бабушки. Вернулись домой в десять вечера. Там папа и его друг очень пьяные. В квартире накурено. В ковер на полу воткнуты несколько ножей. Мама объясняет, что это игра в ножички. Еще нож воткнут в дерматиновую дверь, на которой мелом нарисована мишень. Мама говорит, что это как метание дротиков. Папин друг уходит. Мама закрывается с папой на кухне, они ругаются. Потом мама выходит в комнату и начинает звонить бабушке. Говорит, что мы скоро приедем. Потом она надевает на меня красную вязаную шапку, синее пальто, просит застегнуться и быстро надеть ботинки. После этого она начинает одеваться сама. Папа, шатаясь, выходит в прихожую и хватает маму за руки. Мама вырывает руки, берет сумку, быстро открывает дверь, велит мне спускаться и ждать ее внизу. Выходим из подъезда и идем в сторону троллейбусной остановки. Доходим до угла дома, когда дверь подъезда хлопает. Папа, шатаясь и пьяно вихляя телом, бежит за нами и кричит, чтобы мы вернулись. На улице темно и страшно, но страшнее думать о том, что будет, если папа нас догонит. Я дергаю маму за руку, и мы бежим.
До сих пор.
Ты никогда не был простым, папа. Не был простым мужиком, который бы напивался по пятницам и гонял жену с дочерью по маленькой квартире, а потом включал телевизор и садился бы болеть за динамоспартак. Не был простым человеком, чья зудящая и припахивающая вареной требухой простота хуже всех вместе скрученных грехов. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы что-то понять про тот вечер; слишком люблю, чтобы бояться; слишком привязана, чтобы убегать. Каждый май валится на меня надгробным камнем, метеоритным осколком, белым носовым платком с синей каемкой. Не надо больше подавать. От одиннадцатого (дня твоего рождения) до двадцать первого (дня твоей смерти) я пробегаю как от подъезда до троллейбусной остановки, держа маму за руку. Когда-нибудь ее не станет, и мне придется бежать одной. А потом не станет и меня. Не будут больше подавать платок. Только май, только подъезд, только остановка. Только текст.