Медведей ангарцы не любят. Когда им говорят, что медведи добродушные, любопытствующие животные, соглашаются и добавляют: «Может, это в других местах, а у нас медведь не лучше волка».
Ангарские медведи злы и нахальны. Даже совсем молодой мишка, встретив в тайге охотника с ружьем, не бросится наутек, а поднимется и пойдет на него. Медведи забираются в деревни, режут скот, громят пасеки. Много трагических и забавных историй слышал я на Ангаре о косолапом хозяине тайги. Одну из них стоит рассказать.
Плыли по реке три геолога, люди приезжие, но уже знавшие — медведей надо бить. На лодке стоял не подвесной, а стационарный моторчик, запустишь его, и он тарахтит, тарахтит без всякого присмотра.
Один из трех заметил переплывающего Ангару медведя. Ружья у геологов не было, решили «взять» косолапого топором. Подошли к нему вплотную, он рявкнул и вцепился в борт. Кто-то ударил медведя, да не по глазам, как сделал бы настоящий охотник, чтобы или сразу убить медведя, или лишить его зрения, а по лапе. «Пловец» взревел и с ловкостью акробата вмиг забрался в лодку. Геологов как ветром сдуло в воду. До берега было метров триста, едва доплыли, думали, утонут. А лодка ушла вниз. Стучал ее движок, сидел в ней медведь, ревел благим матом и зализывал раненую лапу, а по берегу вслед за лодкой бежали мокрые, посиневшие от холода геологи.
Лодка через несколько километров дошла до поворота реки и уткнулась носом в берег, медведь заковылял в тайгу. А незадачливые охотники вынуждены были добираться до ближайшей деревни двадцать километров пешком.
…К полудню мы подходим до Закурдаевской шиверы.
Она, пожалуй, опаснее иного порога — течение здесь быстрое: двадцать пять километров в час. Здесь зевать нельзя, ошибешься — сядешь на камни, а то и воды хлебнешь. Подняться же по шивере можно только на мощном катере.
Наш караван проходит Закурдаевскую шиверу без приключений — опыт Мирзы спасает нас от всяких происшествий. Сразу за шиверой Ангара разливается больше чем на два километра. Мы обходим скалистый остров «Корабль», он и в самом деле похож на старинный броненосец с высокими бортами и задранным носом, и причаливаем к верхней Ершовской пристани. Когда утихает утомившийся двигатель «тридцатьчетверки», Мирза, стоящий рядом со мной на палубе, спрашивает:
— Слышите?
Я прислушиваюсь. Издалека доносится ровный гул, будто летит реактивный лайнер. Задираю голову, всматриваюсь в небо. Мирза дергает меня за рукав и показывает на два высоких утеса, поднимающихся вдали из воды.
— Это там!
Я уже понимаю, о чем он говорит. Там, где Ангара снова втискивается между скалами, лежит грозный Шаманский, или, как его еще называют, Ершовский, порог, о котором сложено не меньше легенд, чем о свирепом Падуне.
Причаливаем к берегу. «Каму» снимают с баржи, ставят на грузовик, и мы посуху «преодолеваем» порог, стороной. На нижней Ершовской пристани нас уже ждет другая баржа и маленький буксирный катерок. К вечеру добираемся до крупного ангарского села Воробьеве, недавно ставшего важным центром Приангарья, «столицей» большого строительного района. Сюда от Ершова пробита через тайгу автодорога. По ней доставляют грузы, пришедшие из Братска по воде. Дальше их снова везут водой к Толстому мысу. Километрах в двадцати от Воробьева в деревне Эндучанке расположен штаб строителей автотрассы Братск — Усть-Илим.
Моим первым знакомым оказывается Кешка — белобрысый мальчуган лет десяти. Он сидит на краю причала, свесив ноги, и совершенно невозмутимо, как-то автоматически выхватывает одну за другой с ладонь «ростом» серебристых рыбешек — глупых и наглых ельцов, заглатывающих пустой крючок. Вдоволь насмотревшись, как машет удочкой Кешка, я спрашиваю, что это за белый теплоход стоит в устье речушки Эндучанки, метрах в двухстах от пристани. Он удивленно глядит и отвечает как истый ангарец:
— Само собой, «Баклан».
Я чуть не подпрыгиваю от радости. «Баклан», тот самый «Баклан», о котором я думал всю дорогу до Воробьева.
В Братске мне сказали:
— Если вы его не увидите, не поговорите с ним — по-настоящему не узнаете Ангары, не поймете ее нрава.
И вот теперь, переправляясь на лодке к «Баклану», я с нетерпением жду этой встречи. Он шагает, протягивает мне руку:
— Обрядин — начальник партии института Ленгипроречтранс.
Вот он какой, «бог Ангары» — так зовут Александра Ивановича Обрядина в Братске, на Стрелке, по всей реке.
И сразу вопрос: был ли я на Шаманском пороге? Нет?! Да разве можно находиться рядом и не увидеть этого чуда природы? Пожалуй, только в Африке на реке Конго есть что-нибудь подобное.
На следующее утро я с нетерпением жду, когда же мы отправимся к порогу. Но Александр Иванович будто забыл о своем обещании. После завтрака он уходит вниз по Ангаре. Вернувшись часа через два, долго вымеряет большими шагами берег, что-то объясняет идущим следом за ним рабочим. Потом берется за топор, быстро затачивает несколько кольев и вбивает их в землю. А через минуту его голос уже раздается с палубы экспедиционной баржи «Оредеж», где ремонтируют двигатели. И только после обеда, просмотрев записную книжку и вычеркнув какие-то записи, он говорит:
— Все, план выполнен. Едем на порог.
Дюралька — маленькая лодчонка выносит нас на главную протоку. Александр Иванович прислушивается к стуку мотора и время от времени поторапливает дюральку:
— Ну, «Машенька», царапайся, царапайся, милая.
Девятый год ходит по этой реке Обрядин. Для него словно и нет воды в русле — он «видит» каждый камень, знает, где и на чем можно пройти любой порог, любую шиверу.
Партия, которой руководит Александр Иванович, составляет лоцманские карты, разрабатывает проекты расширения и углубления судового хода, помогает речникам осваивать пока еще несудоходные участки. А для всего этого люди делают промеры. Сотни, тысячи промеров глубины реки.
Чтобы лоцманская карта была точной, такие промеры проводят через каждые три метра. На любой другой реке это просто. А на Ангаре даже самый опытный речник не сумеет точно провести лодку от берега до берега — слишком быстрое течение.
Александр Иванович решил заставить саму Ангару «участвовать» в исследовательской работе.
Он ставит самоходную баржу на якорь в центре реки. К длинному тросу крепится катамаран — две спаренные лодки с общей палубой. Поворот руля, и быстрые воды тащат катамаран от берега к берегу. Эхолот отмечает каждый камень, каждую впадину на дне. И вскоре карта покрывается дугами, пересекающими русло через каждые три метра. Мне показали лоцманские карты, составленные на основе таких промеров. Отличные карты, по ним можно водить суда там, где раньше это считалось абсолютно гиблым делом.
Но вот и порог. Вернее, нижние его ворота. Голос нашей «Машеньки» тонет в грохоте и реве воды.
Чтобы читатель полнее представил это место, перешагнем шестикилометровую «трубу» порога к верхнему входу и оттуда пойдем на катере вниз. Ангара из двухкилометрового русла втискивается в восьмисотметровый каньон. И сразу убыстряет бег — скорость ее воды возрастает до десяти километров в час. Катер начинает подпрыгивать на небольших волнах, как грузовик на слегах лежневой дороги. Ангара словно предупреждает людей: «Не балуйте, вернитесь назад». Но люди не слушаются, идут дальше. «Ах так», — свирепеет река и подхватывает катер, теперь воды несутся со скоростью двадцать километров в час. Слева убегают назад скалы Тунгусского острова. Река хитрит, усыпляет бдительность: волн нет, только кое-где вспухают водяные бугорки. И тот, кто ей поверит, кто забудется, рискует получить нокаут. Неожиданно перед катером вырастают волны высотой до полутора метров. Ангара швыряет суденышко, как палку, норовит захлестнуть валом и утащить в сторону, на камни. У Боярских ворот в просвете между островами Тунгусский и Ушканик река снова стихает, замедляет бег, гасит волны. И опять это хитрость. Ангара не сдалась. Она лишь отдыхает, чтобы с новыми силами накинуться на катер.
Впереди водяная стена. Ангарцы называют ее «селезнем». И таких «селезней» целая стая. И в этой стае нет никакого порядка. «Селезни» торчат из воды, как ледяные ропаки, — острые, крепкие. Днище катера стонет от их ударов. Вода, шипя, гуляет по палубе, срывая все, что забыли закрепить. Кажется, Ангара вот-вот будет торжествовать победу. И тут она неожиданно сдается, силы ее иссякают. И хотя река еще ярится, огрызается, становится ясно — порог пройден. Катеру, у которого был заглушен двигатель, на это потребовалось всего двенадцать минут.