Как только я тронулся дальше, кто-то схватил меня и приказал красногвардейцам взять меня. В комнате первого этажа меня обыскали и изъяли небольшой браунинг. Я потребовал расписку, но парень только рассмеялся. Я стал протестовать как гласный городской думы, не подлежащий аресту без разрешения городской управы. Человек, который схватил меня, приказал меня арестовать и исчез. Кстати, я знал его как пьяницу, да и теперь он был пьян.
Не успели меня препроводить на второй этаж, как сказали, что я должен быть доставлен на “собрание”. Там я встретил два десятка предпринимателей. Они с облегчением узнали, что я в безопасности, и очень сожалели, что я был вовлечён в такие неприятности. Они собрались вместе, чтобы обсудить требование заёма в 5 млн. руб. Этот вопрос не мог быть решён без совета с президентом их организаций - Ассоциации промышленников и Ассоциации заводопромышленников, то есть без меня. Зимин позвонил мне ещё до того, как стало известно, что они арестованы.
Появился Куйбышев со своей гвардией, и последовал вежливый диалог. Куйбышев повторил требования займа. Я спросил об условиях - годовой процент и прочее. Он улыбнулся и сказал: ’’Пусть это будет налогом”. Естественно, я напомнил ему, что право взымать налоги принадлежит правительству, и если он является представителем правительства, то должен объявить о введении налогов. Но если это так, то нам должны разрешить заниматься нашим бизнесом, иначе у нас не будет этих миллионов, чтобы дать заём. Некоторые, в том числе и его окружение, стали ухмыляться. Куйбышев разозлился. Он сказал, что не имеет значения, как это будет называться, - он требует 5 миллионов в качестве контрибуции. Вновь я ему возразил, что контрибуция взымается победителями с побеждённых, а я не считаю себя таковым. Его ответ был коротким - или мы соглашаемся, или идём в тюрьму. Наш ответ был - несогласны.
Когда нас собирались препроводить в тюрьму, я попросил Куйбышева разрешить мне зайти по дороге домой, так как моя жена должна была родить, а известие о моем заключении могло её очень встревожить. Он мне отказал.
Нам сказали, что большая толпа собралась возле губернаторского дома. Я попросил своих товарищей держать голову высоко, хотя сам очень боялся и пытался только изобразить улыбку на лице. На моей собственной коляске меня отвезли в тюрьму и поместили в камеру на третьем этаже.
На следующее утро меня вывели на 15-ти минутную прогулку. Когда я спустился на первый этаж, то увидел там знакомого молодого человека тоже с охраной, и мы двинулись во двор вместе. Но тут же были остановлены “товарищем”, который накинулся на нашу охрану со словами: “Разве вы не знаете, что он не должен ни с кем говорить?” Мой знакомый воскликнул: “О, ты - человек опасный!” Всё это было противно и пошло.
Пока я шёл между двумя охранниками, они говорили между собой о том, что упрямые жители юга России не хотят подчиняться приказам Советской власти и поэтому должны быть уничтожены. Я спросил их: “Согласно советской пропаганде, немцы - наши братья, а вы хотите убивать своих же, русских. Как нелепо!” Один из охранников задумался и сказал: “Да, странно”. И в течение всей моей прогулки я объяснял им, почему оказался в тюрьме. Расстались мы друзьями.
В общении с охраной я заметил такую особенность. Охранники, которые служили ещё при старом режиме, были на моей стороне, но не делали никаких послаблений для меня в соответствии с приказом. Новая же охрана, нанятая уже при большевиках, считала меня своим врагом, но за несколько рублей была готова всё сделать для меня. Старая охрана не брала даже сигареты. Но благодаря “товарищам” у меня была возможность переписываться с моими домашними. Вскоре мне уже присылали из дома всё, что нужно.
Два дня спустя в мою камеру пришёл маленький комиссар. Он попытался убедить меня, что дальнейшее сопротивление бесполезно, так как другие якобы дали деньги. Я знал его как неудачливого чиновника, который не мог удержаться на работе - он был дальний родственник одного из гласных городской думы. Я не поверил ему. Он заявил, что сопротивляющиеся будут посланы на фронт или тяжёлые работы. Но я продолжал оставаться “сопротивляющимся”.
Через несколько дней охранник открыл дверь моей камеры, приказал выйти и отказался что-либо объяснить. Я собрал свои вещички и встал возле двери, прислушиваясь. Я услышал шум от движения множества людей и решил, что комиссар не солгал, и, вероятно, большинство из нас отправляют из тюрьмы куда-то.
Наконец, мой охранник вернулся и доставил меня на первый этаж. Когда я спускался по лестнице, то увидел пулемёты, установленные на лестничных площадках. Я не понимал, что они собираются делать. В моей новой камере окно было разбито и не чем было его заткнуть. Снаружи было морозно, и мне пришлось сидеть всё время в пальто.