Несколько дней прошло, но ничего не случилось. Люди, которые согласились со мной работать, начали звонить мне: им предлагали другую работу, и они хотели знать, остаётся ли моё предложение в силе. Мне пришлось им отказать.
Один из моих ближайших друзей, Самойлов был назначен помощником адмирала Колчака. Он продолжал заходить ко мне несколько раз в неделю, как обычно, и был хорошим советчиком. Он-то и сказал, что из-за моей кандидатуры идёт борьба. Моя кандидатура не отвергнута, но ситуация очень запутана. Гаврилов распространяет слухи обо мне: людям консервативного склада говорит, что я почти социалист, а либералам - что я реакционер старого склада, мечтающий о возвращении прежнего режима. Самойлов посмеялся и рассказал, что недавно те, кто слушал Гаврилова, сравнили его рассказы и обнаружили их полное несовпадение.
Через несколько дней меня попросили присутствовать на заседании представителей политических партий, кооперативов и местных групп предпринимателей. Я не знал, почему приглашён, но когда я прибыл, то ко мне обратились со множеством вопросов: “Что я думаю о фиксированных ценах? Как отношусь к кооперативам? При каких условиях я стал бы взаимодействовать с правительством в области экономических вопросов? Что я думаю о создании военно-индустриального комитета?». И так далее.
Я не пытался подыгрывать людям, которые спрашивали меня. Так, я очень критично высказался в адрес потребительских кооперативов. Это было в конце марта, утром, а вечером Самойлов поздравил меня с тем, что я успешно “сдал экзамен”, мои ответы удовлетворили всех, даже кооператоров. Первого апреля Вологодский вызвал меня и сообщил, что мне назначена встреча с адмиралом Колчаком на три часа дня. Я не мог удержаться и спросил: “Это первоапрельская шутка?” Но это была не шутка.
Когда я пришёл в дом адмирала, он был в своём кабинете с Пепеляевым. Дверь была открыта, и я слышал, как Пепеляев говорил, что он был бы рад умереть за адмирала. К несчастью, это и случилось менее, чем через год: Пепеляев был расстрелян вместе с Колчаком в Иркутске.
Я восхищался адмиралом Колчаком. Я слышал о его деятельности на Балтийском флоте, когда он потопил практически весь немецкий флот в Киле. Когда он командовал флотом на Чёрном море, то остановил наступление германских захватчиков. В его личности было что-то магнетическое - он был честным, искренним, великим патриотом.
Но не в моей натуре показывать эмоции, поэтому, когда дошла моя очередь и он объявил мне о моём назначении, то я только сказал, что в моём министерстве было много нарушений и что я постарюсь их исправить и улучшить работу моего ведомства. Я понимал, с какими трудностями мне придётся столкнуться, и выразил надежду, что руководство министерством не разрушит мою репутацию.
Я был один перед лицом проблем, когда вступил в свою должность. Только помощник министра Мельников, бывший активный член земства в Казани, имел опыт работы, подобный моему. Я слышал, что он метил на должность министра и поэтому мог быть разочарован моим назначением. Я поехал прямо к нему из дома адмирала. Он жил в гостинице. В холле гостиницы я случайно столкнулся с Каменевым, бывшим гусарским офицером. Он был уволен из полка ещё до войны, по каким-то неясным причинам. Поговаривали, что это было что-то “дурно пахнущее”. Он остановил меня и начал говорить, что у меня есть шанс стать министром, и он может помочь мне с этим благодаря его связям. Я поблагодарил его и отказался, сказав, что никогда не пользуюсь протекцией.
Когда я встретился с Мельниковым, тот сказал, что рад моему избранию. На следующий день я пришёл в министерство и созвал всех чиновников. Я заверил их, что не собираюсь перетрясать всё министерство и попросил их сотрудничать со мной.
Затем началась работа. Стол был завален телеграммами, и я попросил Некрасова, чиновника министерства, помочь мне рассортировать их. Большинство из телеграмм сообщали о закупках и доставках в армию. В одной из телеграмм запрашивали инструкции.
Менее чем через два часа телеграммы были рассортированы, и Некрасов похвалил такую быструю работу. Я сказал ему, что работа ещё и не начиналась: эту работу мог сделать простой чиновник, если он не последний дурак. Я обратил его внимание на те телеграммы, в которых запрашивали указаний. Некоторые из них пришли пять-семь дней назад и отвечать на них было уже поздно - нужно было заняться другими делами. Он был обескуражен, понимая, что так дела не делаются в государственном учреждении. Я потребовал ускорить работу и ничего не откладывать на потом. Это была моя первая чистка бюрократической машины.