Молния. Удар. Падает Пометун.
Люди сбегаются на взрыв. Сталевар лежит на спине, руки раскиданы, глаза закрыты. Из-под правой ноги расплывается по железной плите кровь. И волосы намокают кровью. Куртку опалило, дымится. Склонились над бригадиром подручные, все трое. Бледны, растеряны — не доглядели! Но никто еще не знает, чего недоглядели. Печь не тронута, цела. Откуда же взрыв? Первый подручный, друг вернейший, шепчет:
— Григорий, Григорий…
Молчит Пометун. Стонет. У печи-жарища, духота. Осторожно переносят раненого подальше, к приборной будке, откуда он только что управлял печью. И пока несли, протянулся от мартена к пульту управления, через всю ширину цеха, кровавый след.
Расстегнули пояс, чтобы легче дышалось. Вздохнул глубоко Гриша, открыл глаза, силится приподняться, охнул и снова повалился навзничь.
Прибежала, задыхаясь, фельдшерица цеховая. Припала на колено. Молчат люди, ждут, что скажет. Повидала она такие ранения в медсанбате на войне! Слепое осколочное в подвздошную область. Похоже, как от снаряда.
— Носилки быстро!
И тут же кто-то кричит:
— Глядите!
На пахнущей паленым брезентовой рукавице — три стальных осколка. Нашли их на рабочей площадке у самой печи. Горячие еще, притронуться нельзя. Сталевар с «восьмерки», воевавший в артиллерии, глянув на них, говорит:
— Стодвадцатипятимиллиметровка… Точно!
Значит, и в самом деле снаряд взорвался? Вон и на завалочной машине свежие вмятины. Снаряд! Таился где-то столько лет, пока в шихту не попал, пока в Гришу нашего не выстрелил…
Несут Пометуна мимо печей, мимо приборных будок, несут мимо товарищей, печально глядящих на него, несут через цех, в котором он варил сталь и который обернулся для него полем боя.
Уже позвонили в больницу. Уже ждет там раненого сталевара Юрий Прокопьевич Полищук, человек, знающий, что такое война, фронтовой и партизанский хирург…
А дома ждет Гришу, ничего не ведая, жена. Это первый месяц, как Шура ушла с завода. Она работала в доменном машинистом на вагон-весах. К проходным воротам из доменного— мимо мартеновского. И когда они выходили в одну смену, Гриша ждал ее после работы у своего цеха. Родилась вторая дочка, и Шура сидит дома. Какое там сидит! Вечно в хлопотах с девчонками. Сейчас спят и вот-вот подадут голос. Но что это Гриши все нет? Обычно после ночной самое позднее в десять дома. Если задерживается, всегда предупреждает через кого-нибудь. Шура уже много раз посматривала в окно. Почти все с ночной прошли. Вон показался начальник смены Ему в соседнюю парадную, а он в нашу почему-то зашел. Звонок. Тревога полоснула по сердцу. Открывала дверь, знала — беда.
— Гриша не приходил? — всю дорогу думал, как начать, а начал вот так…
Она уже платок накинула.
— Где он, Николай Игнатьич?
И уже по лестнице сбегает.
— В больнице на четырнадцатом поселке. Живой!
В это время заплакала малышка в комнате. Шура метнулась обратно, но Игнатьич говорит:
— Сейчас пришлю свою хозяйку. Тебе надо туда!
И она побежала.
В приемном покое Полищук навстречу. Руки у хирурга холодные, даже немножко влажные, только что вымытые. Протягивает кусочек металла с грецкий орех.
— Примите, — говорит, — на память. На память о войне. Счастливчик муженек ваш. Взяла бы эта штучка чуть левее, и… А теперь сто лет проживет!
Но, может быть, то был не снаряд? Снаряд! На шихтовом дворе переворошили весь лом, нашли еще один притаившийся, такой же. Сталевар с «восьмерки» не ошибся: стодвадцатипятимиллиметровый. Немецкий. Огрызается все еще война!
…Сидим с Гришей в будке. Опять встревожила его какая-то стрелка на приборной доске. Опять бежит он, прихрамывая, к печам.
Вот какой случай записан у меня в самом конце путевого блокнота. И я завершаю им рассказ о поездке по индустриальной Украине, хотя в этом эпизоде нет, казалось бы, ни географии, ни экономики.
Есть человек, есть человеческая жизнь, которой еще угрожают снаряды.
А это имеет отношение и к географии, и к экономике, ко всему нашему существованию…
ТОЧКА НА КАРТЕ
Согретые солнцем Украины, мы продолжаем свое путешествие от Тихого океана к Балтике…
Мне, считайте, повезло. Я приехал на Череповецкий металлургический завод в один день с его бывшим главным инженером Михалевичем. Оба мы в Череповце не впервые. Но я провел здесь когда-то сутки, а Георгий Францевич — несколько лет.
Помню Череповец военной поры — маленький деревянный городок, оказавшийся вдруг таким нужным, просто необходимым большому, попавшему в беду городу. В Череповце накапливались, а затем перебрасывались через Ладожское озеро грузы в осажденный врагом Ленинград. А из Ленинграда вывозили этой же дорогой измученных блокадой жителей, оставляя в Череповце и в окружающих его селах самых изможденных, кому уже не под силу был дальний путь. И не было тут дома, который не приютил бы ленинградцев. И тысячам спасенных здесь людей всегда будет памятен этот крошечный, заваленный снегом городишко, который приголубил их в тяжкий час, накормил, поставил на ноги, проводил дальше в дорогу.
Таким он вошел и в жизнь моей семьи, которую война застала в Ленинграде. Я служил на севере в действующем флоте. В феврале 1942 года командование отпустило меня на неделю в Ленинград. Я собирался вывезти оттуда моих близких. Но перед самой поездкой узнал, что их уже эвакуировали. Добравшись до Череповца, они остались на поправку в одной из окрестных деревень. Я поехал туда. Не буду описывать всего этого долгого пути, всех пересадок из эшелона в эшелон, скажу только, что самой трудной была дорога из Череповца до деревни. Она так и не стала для меня дорогой. Вьюги замели ее, на машине я не пробился, пешком и километра не смог пройти. Говорили, что расчищать дорогу— на неделю, если снова не заметет. А как я уже сказал, весь мой отпуск был недельным и подходил к концу. Я пытался дозвониться со станции до сельсовета, но тщетно и, потеряв всякую надежду, собравшись уже в обратный путь, позвонил еще раз. Подошедшая там к телефону женщина, секретарь сельсовета, оказалась хозяйкой дома, приютившего мою жену и ее родных.
— Малость подкормились, — сказала она, — и третьего дня уехали.
— Куда?
— Да вроде на Кавказ…
Так я тогда и не проделал той дороги. Мне удалось это лишь через двадцать лет. Трамвай вез меня с вокзала на завод широкой асфальтированной улицей мимо кварталов новых домов, и я не сразу догадался, что эта та самая дорога.
У Михалевича знакомство с Череповцом состоялось позже, чем у меня, после войны. Он получил назначение главным инженером на Металлургический завод, который еще не существовал. Было только место для завода. А когда Михалевич через пять лет уезжал из Череповца, готовились задуть первую домну и пустить первую коксовую батарею. Потом Георгий Францевич прожил четыре с половиной года в Индии. Где мог жить в Индии советский металлург, доменщик? Ну, конечно, в Бхилаи.
Нынче — в Москве. Работает в Совете экономической взаимопомощи. Для работников промышленности и сельского хозяйства СССР, Польши, ГДР, Чехословакии; Румынии, Венгрии, Болгарии СЭВ представляет собой своеобразный «круглый стол», за которым они решают совместные экономические и технические проблемы, консультируются, обмениваются опытом, разрабатывают рекомендации.
В СЭВе много комиссий, и Михалевич экспертом в одной из них — в комиссии по черной металлургии. Только что состоялось очередное ее заседание. В Москву съехались доменщики, сталеплавильщики, прокатчики, коксохимики, агломератчики. Советские товарищи, выступая, часто упоминали Череповецкий завод: показатели его любопытны и поучительны. Кто-то предложил провести экскурсию на это интересное предприятие. И вот перед тем как разъехаться по домам, 44 инженера из стран, входящих в СЭВ, отправились в Череповец. Руководить поездкой поручили Георгию Францевичу. Представляете, как обрадовался он возможности побывать на родном заводе после шести лет разлуки.