Я видел, как все присутствующие насторожились, когда Эмануэль заговорил о канцерогенности. Всем хотелось понять, действительно ли идёт её образование, как сообщалось в заключении комиссии плодовоовощного ведомства.
— Опасения, что озон будет канцерогенен и мутогенен, оказались преувеличены, — решительно заключил академик.
Министр Минплодовощхоза Козлов нервно заёрзал на стуле при этих словах. Сподвижники его стушевались. Доводы Козлова, ссылки на канцерогенность рушились, как карточный домик. Наконец, собравшись с духом, министр подошёл ко мне и попросил:
— Николай Константинович, тут дело такое, наше министерство вызывают в ЦК. Меня просили. Позвольте уйти...
Ему не терпелось поскорее сбежать с проигранного поля боя.
— Обсуждаем очень важный вопрос, — резонно возразил я. — Принципиальный вопрос. Почему же вы должны уйти? Пойдите, позвоните в ЦК, скажите, что вы заняты в Госплане.
— Тут мой первый заместитель Холод и другие товарищи, — увиливал министр с растерянным видом, — они окончательно скажут...
— Дело ваше... Поступайте, как знаете...
Как выяснилось позже, министр Козлов не был в тот день в ЦК, просто он решил ретироваться. Духу не хватило выступать после того, как наука доказала несостоятельность его позиции. Отчёт комиссии Эмануэля закончился выводом: доказано, что канцерогенного фактора нет и опасаться нечего.
Сколько лет прошло с тех пор, но мне и ныне до конца непонятно, что двигало такими людьми, как Козлов — уязвлённое самолюбие, малое знание своего дела, а может, привычка жить по старинке, ведь так привычно, не хлопотно. Или же корысть за «друга своя» — при списывании почти четверти испорченных продуктов легко и много можно было нажиться.
Но вернёмся к заседанию. Докладчику задавалось множество вопросов, в частности и такой: «Как будет храниться при воздействии озона большое количество картофеля?». Эмануэль ответил, что о конкретном воздействии на большие массы пусть лучше расскажут практики.
И практики сказали своё слово.
Взял слово Ф.И. Пивоваров, заместитель директора Магнитогорского металлургического комбината. Его завод приобрёл в Минске в 1981 году два озонатора и начал применять озонирование в овощехранилищах в дозах, рекомендованных главным санитарным врачом Белоруссии.
— Нам нравится озонирование, — сказал Пивоваров. — Это — прогрессивная форма хранения картофеля и моркови. Раньше мы паковали морковь в песок, теперь третий год засыпаем в контейнеры; раз в декаду подключаем озонатор, и с июля (а разговор шёл в декабре) она прекрасно сохраняется. Раньше для сортировки овощей комбинату требовалось сто человек, а при использовании озонирования всего две работницы перебирают картофель и то только после перевозки. Труженики комбината просили меня убедить руководство в Москве, что отказываться от озонирования ни в коем случае нельзя. Я пятнадцать лет занимаюсь сохранением овощей и — радуюсь, что теперь к сортировке мы не привлекаем ни одного лишнего человека.
Затем своё слово сказал профессор Ленинградского института холодильной промышленности Н.А. Головкин:
— Мне непонятно одно. Мы внедряем озон, видим, как он себя ведёт, его положительный эффект, а товарищи из Министерства плодоовощного хозяйства рассылают документы о прекращении его внедрения. Я вспоминаю, как в своё время были прерваны работы по генетике и кибернетике. И здесь то же самое — «прекратить всякую работу». В журнале «Холодильная техника» теперь вы не найдёте научных работ по озонированию. Про озон печатать запрещено.
Крепко и смело сказал Головкин. В зале возник шум. Хулители из плодоовощного ведомства, брошенные своим полководцем, молчали; понурив головы, слушали негодующие возгласы, крики по поводу ведомственного произвола.
Теперь взошёл на трибуну секретарь Сормовского райкома партии г. Горького Б.П. Шайдаков. У него тоже «своя» боль, государственная:
— Жаль, что по проблеме хранения картофеля имеются два мнения. Мы руководствуемся одним стремлением — сохранить урожай. Однако получаем запрет на хранение с использованием озона. В этом году мы заложили по озонному методу 900 тонн картофеля, в связи с чем и попали в немилость. Нам стали предъявлять претензии, будто у нас с внедрением озона имеются несчастные и даже смертельные случаи. Главный государственный врач города Горького выдал нам справку, что с 1979 по 1982 год фактов порчи овощей и заболеваний среди обслуживающего персонала не было. Далее нас стали обвинять в том, что от озона металлические конструкции покрываются коррозией. При проверке этих сведений снова было получено заключение, в котором сказано, что состояние поверхности воздуховодов, управляющих систем, ферм в озонируемых и неозонируемых камерах одинаково. Считаю, что все запреты нужно снять, ибо это дезорганизует работников.