— Шун, — тихо позвал Кай. — Шун, где Эрин? Он здесь?
Шишига слабо пискнул.
— Что он говорит? — спросил Ник.
— Говорит, здесь.
— На-ки-ри, — пробормотал Шун, и Кай спустил его на пол. Шишига потащился к двери — так быстро, как только мог.
— Не стоит, — подхватил его Ник. — Просто пусть говорит, куда поворачивать. Так быстрее.
— Нет, Никеас. Сначала — за подмогой. А потом взглянем, куда нас приведет малыш. Если там много стражи, мы можем потерять драгоценное время.
И Кай рванул обратно на верхние этажи, а Ник сильнее прижал к себе Шуна.
— Передай Эрину, малыш, что мы рядом, — попросил он. — Мы скоро его найдем.
Я ничего не видел — перед глазами стояла тьма. Только ощущал, что вокруг — не пыточная Лейфера, а сырое подземелье. В этот раз он превзошел сам себя, потому что вместе с болью приходили картины, одна страшнее другой. Я видел погибшими тех, кого любил больше жизни. А затем их убийцы гнались за мной, рвали на части тело. Я умирал — и пытка продолжалась снова. Вдруг Лейфер остановился, видения исчезли. Но зрение не вернулось вновь.
— Фейка, ты здесь? — спросил едва слышно.
— Здесь, Эрин, — склонился надо мной Арт. Я ощущал его дыхание на лице.
— Дай руку. Я не вижу тебя.
Холодные пальцы опустились на мою пылающую ладонь. Так я хотя бы знал, что это не видение, а живой Арт.
— Эрин, я попробую помочь, ты только потерпи, хорошо? — бормотал фейри.
— Не надо, Арт. — Ощущение его пальцев исчезло. — Я сегодня умру.
— Нет! Эрин, не говори так. Эрин? Эрин!
Но я уже был не с ним. Передо мной стояла бабуля. Она грустно улыбалась и протягивала мне руку.
— Видит небо, Эрин, я не хотела провожать тебя так рано, — печально сказала она. — Идем, дитя. Туда, где нет боли. Где ты всегда будешь рядом с нами.
Я обернулся. В спину летела песня. Та самая, которую Арт пел над Паулиной. Но теперь её слова вдруг стали мне понятны.
Улетаешь в мир цветов,
В мир просторов и холмов.
Ветер твой проложит путь,
И обратно не свернуть.
Ты летишь в ладони грез,
В те сады, где сотни роз,
Где нет горя и тоски,
Думы светлые легки.
Только ты меня услышь
Через годы, через тишь,
Через тьму и через свет –
Ведь потом возврата нет.
Ты услышь мой тихий зов
На границе всех веков.
Я молю тебя — вернись,
Ведь любви не знает высь,
Здесь все те, кого любил,
Кто тобою дорожил.
Обернись в последний раз
И, прошу, взгляни на нас.
Видишь, слезы в их глазах?
Видишь ты потери страх.
Так, мой друг, повремени,
И обратно поверни.
Пусть наш мир непрост, жесток,
Пусть твой путь был так далек,
В этом мире счастье есть –
Сердце ты оставишь здесь.
Я прошу, не улетай
В тот далекий черный край,
И со мной тебя зовут
Все, кто любят, верят, ждут.
— Прости, фейка, я не вернусь, — прошептал в туман, клубящийся за спиной, и протянул руку бабуле. Она увлекла меня за собой. Местность постепенно менялась. Из пустоты вырастали очертания берегов и волн, бьющихся о скалы, а мы шли по широкой дороге. К песне Арта вдруг примешались посторонние звуки. И уже не друг звал меня обратно, а Шун. Их голоса сливались, ноги будто наливались свинцом.
— Эрин? — Бабуля обернулась ко мне. — Поспеши, дитя, осталось только перешагнуть последнюю грань.
Только сейчас я заметил радужную пленку прямо перед нами. За ней меня ждали. Отец, дед, Эвар, мама. Те, кого так хотелось видеть. Я попытался сделать шаг — и не смог.
— Эрин! — Долетел до меня крик Лайлы. — Эрин, прошу тебя, умоляю, не надо!
— Эрин, братишка, мы здесь.
Это Ник.
— Эрин, родной, — голос Наариэн, — мальчик мой. Я знаю, тебе плохо, но дай нам еще один шанс! Единственный, прошу. Мы никогда тебя больше не оставим.
— Эринальд, ты нужен нам.
Кай…
— Идем, — поторапливала бабуля.
— Эр-рин, — плакал Шун, умирая вместе со мной.
— Эрин! Дружище, — Лави.
— Катарина, если ты меня слышишь, не забирай его. Прости, я не успел.
Элион…
— Эрин? — Бабушка начинала гневаться.
— Мне надо назад, — я попытался вырвать руку, но не мог. — Пусти!
— Твое время истекло, мой мальчик. Твое тело на грани смерти. Ты хочешь, чтобы снова было больно? Хочешь очнуться в замке Лейфера?
— Разве ты не слышишь? Меня зовут. — Я все-таки высвободил руку и бросился назад, к тающим нитям тумана. Вдохнул полной грудью — и закашлялся от боли, открывая глаза.