И тут Ритий скакнул вперед:
– Говорить дозвольте, старосты!
Трий кивнул, разрешая. Парень вскинул голову и решительно махнул рукой.
– Я знаю, что Мийка младшая и вперед сестры ей в пару не положено становиться. – голос Рития зазвенел от волнения – Но прежде чем запретить нам создать семью, прошу, выслушайте!
Ее сестра больна. Пусть не тяжело, не опасно, но больна. Со своей хромотой она не сможет полноценно работать и приносить пользу общине. Она устает даже на простых работах и о слабости ее знают все! Неизвестно, сможет ли она в будущем стать полноценной матерью, или родит такого же слабого ребенка! Иту не выбрали в этот год и, скорее всего не выберут и дальше. Мийка же, одна из самых красивых и здоровых Топотских девушек. Она нужна мне. Я выбрал ее в пару, и от слова своего не отступлюсь! Если не разрешите сейчас, я заверну к ней во двор и на следующий год, и на позаследующий. Слышат ветра, чтобы не случилось, Мийка будет моей женой! Вы знаете, что…
Дальше я слушать не стала. Ноги уже сами несли прочь от общинной площади. Все что мог, он уже сказал! Значит я хромая, лишняя? Ни пахать, ни сеять? И ребенка родить не смогу? А ну его всё к Свию! Все, все они… И мама, и Ритий, и Мийка предательница! Все предатели!
Уйду, и пускай тут, как хотят женятся! В лес уйду! Буду сама жить! Или в город!
Слезы наворачивались на глаза, ворочалась в груди колючая злая досада. До дома я добежала за минуту. Распахнув дверь, остановилась, соображая, что может понадобиться в дороге.
В заплечную сумку полетела карта Каврии, теплая рубашка, покрывало с кровати. Из шкатулки с украшениями вытрясла пяток медяшек и одну серебрянную монету (тетка на двадцатую зиму дарила). Закинула за спину «лапу». Застегнула широкий тельный ремень, прицепила к нему расческу, короткий нож в чехле, загнутый широкий коготь – цеплялку, вещи с земли поднимать. Вроде все. Прихватила на кухне, стопку блинов с праздничного блюда. Завернуть их было не во что, и в дело пошло расшитое полотенце. С ним жениха встречать положено, если разрешат свадьбу. Ну, ничего, Мийке и так все достается, не убудет с нее! Сумка раздулась и тяжело стучала по боку при ходьбе.
Захлопнула скрипучую дверь, окинула прощальным взглядом двор… Все! Прощайте!
За деревенский частокол я еле выбралась. Карауливший ворота парнишка уперся как упрямый баран, отказываясь выпускать в ночь за пределы общины. Пришлось призвать на помощь все свое красноречие. На ходу сочинила достоверную историю, про забытую на подходе к деревне корзину с лентами свадебными. Неустанно приговаривая: «На минутку всего, заберу и тот час же вернусь», я оттеснила-таки караульного и вырвалась за ворота.
До поворота на столичный тракт шла спокойно, чтобы привратник не обратил лишнего внимания, и как только деревня скрылась за деревьями, перешла в галоп.
Еще-еще-еще! Быстрее! Насколько хватит сил! Пока ветер не сдует злые слезы, а ломота в больной ноге не станет совсем нестерпимой. От бега перехватывает дыхание, дрожит за тучами луна, подмигивают холодные звезды. Я одна теперь во всем мире! Быстрее! Бегом!
К моменту, когда закончились силы, я почти успокоилась. Нога ныла все сильнее, подворачивалась, заставляя спотыкаться. Кое-как проковыляв еще с версту, сошла с дороги на меленькую полянку. Луна окончательно спряталась в облаках. В лесу становилось все темнее и страшнее. Я нервно дергалась от любого шороха, ожидая стаи волков или еще кого похуже. Идея уйти из дома уже казалась совершенно дурацкой. Кому легче-то будет, если меня волки съедят? Мне? Маме? И ведь искать даже сразу не будут. Караульный того гляди смениться, а со свадебными гуляниями, если только к утру вспомнит, что кто-то за ворота уходил. Если вспомнит! Я уже тряслась от накатывающей паники. В лесу. Одна. Ночью. Где-то вдалеке заухал филин. В кустах ярко отблескивало. Глаза чьи-то?
На счастье я уперлась в здоровенный выворотень. Старая сосна завалилась на поляну, обнажив узловатые корни. Я забилась в яму под этими корнями, укрылась одеялом с головой, и поминутно вздрагивая от ночных звуков, сама не заметила, как задремала.
Разбудили меня тяжелые шаги и треск ломающихся кустов. Спросонок не сразу вспомнила, где уснула. Покрывало запуталось о корень и мешало рассмотреть, кто там ломится. Свий! Медведь?!! От ужаса сердце заколотилось, как птичка в силке. Я сжалась под покрывалом, стараясь казаться как можно меньше. Шаги все ближе и ближе. Вот сейчас вцепится в бок клыкастая пасть. Сейчас..
– О! Липень, гля! Кобыла чья-то дохлая!
Еще никогда я не чувствовала такого облегчения, как при этих звуках этого грубого мужицкого голоса. И тут же другой:
– Угу. Волкам, что ли попалась вместе с хозяином. Его задрали, а коняку на запас сволокли?
– Вроде не грызенная, – усомнился второй – Ты там эта, осторожней что ли. Может больная пала? Подхватишь еще чего!
– Да ну тебя! – отмахнулся тот, которого назвали Липнем. – Не воняет даже, видать, недавно сдохла. Мяса-та сколько пропадает!
– И почто тебе то мясо?
– Дыть, деньги же! Можт на ярмарку в Круж стащить?
– Эдак, пока ты его полдня по жаре тащить будешь, точно завоняет!
– Эх. Ну, дай хоть ногу на пожарить отрежу, – расстроился Липень – Жалко. Мясо же.
Ждать, пока эти двое, от меня что-нибудь и вправду отрежут, я не стала, и с воплем вскинулась. В ноге стрельнула боль.
Я ошиблась, мужиков было не двое, а трое. Липень, его собеседник с лохматыми черными волосами и мрачный громила с совершенно пустым выражением лица. Этот стоял в сторонке, придерживая на плече внушительного размера мешок. Хотя и у Липня с сотоварищем особого ума на лицах не отражалось, да и назвать это лицами язык не поворачивался. Помятые и заросшие щетиной хари. А уж вони-то! Стойкий запах перегара сбивал на подлете даже злобных лесных комаров.
Отпрянувшие было от неожиданности, мужики качнулись обратно, обступив меня. В двух локтях сзади дорогу перегораживал выворотень.
– Во! И не кобыла вовсе, а девка лошадячья!
Кажется, лохматый даже обрадовался.
– Сам ты мерин! – огрызнулась я, скорее с испуга, чем от излишней смелости.
– Языкатая какая. – Отозвался громила – может ее того, к Гридню сволочь?
Я на всякий случай попятилась. На мое счастье, сумка во сне не свалилась и теперь болталась загораживая пояс. Я постаралась незаметно завести руку и зацепить в ладонь нож..
– А если она не одна? – заосторожничал лохматый – Да и на свия она Гридню? Ни кобыла в телегу, ни баба в постель!
– Одна, одна, Точно тебе говорю.– Успокоил Липень – они обычно с братьями и дядьями ходят, девки то ихние. А эта, вишь, в лесу сама ночевала.
– Ты коб…, девка, чьих будешь? – осведомился лохматый.
– Ваше, какое дело?
Я попыталась отодвинуться, но угрюмый громила преградил дорогу. Мешок на его плече дернулся, и мужик вдарил по нему кулаком – Молчи ужо!
Ого, а в мешочке-то кто-то есть!
– Ты кобыла лучше отвечай по-хорошему, а то мы и разозлиться можем. – Нахмурился Липень.
– Не подходи, – завизжала я, – срывая с пояса нож.
От неожиданности мужик шарахнулся назад, споткнувшись, приложился затылком о дерево и затих.
– Ах ты, скотина такая!!!– Лохматый подскочил ко мне и вцепился в руку так, что от боли разжались пальцы. Ножик выпал.
В панике я встала на дыбы. Мужик выпустил мою руку и отшатнулся, пытаясь увернуться от тяжелых копыт.
– Пошка! Да не стой столбом! Держи ее!
Я тяжело грохнула копытами о землю, опускаясь. Лохматый сунулся ко мне чуть раньше, чем следовало и не удачно подставил ногу. А вес у меня не маленький. Кажется, пальцы на правой я ему-таки переломала. С потоком ругательств, зажав ногу, мужик покатился по траве.
Громила сбросил извивающийся мешок и решил, наконец-то, вмешаться. Может, ему никогда не говорили или просто ума недостало, но сделал он самую глупую вещь в своей жизни – он вцепился мне в хвост! В хвост! И, конечно же, я брыкнула! Ощущение было, словно ударила в деревянный сруб. Ноги сразу заныли, но и громиле досталось. От удара он отлетел назад, а судя по звуку ломающихся ребер, обидеть теперь долго никого не сможет!