Всё у меня теперь будет по-другому. Как, я ещё не знаю. Мечтаю познакомиться с духовными людьми. Мечтаю встретить людей «Розы Мира».
Из миссионерского центра
Михаил у нас художник. Роста он чуть ниже среднего. Слегка коренаст. С вечно нечесаной копной волос на голове. Узким овалом лица. Михаил чем-то похож на Джима Морисона. Но совершенно не похож на наших провинциальных «Джим Морисонов». Наши «Морисоны» любят напяливать на себя мрачный образ. Смотрится это комично. Сидит такой «Морисон» весь вечер в какой нибудь компании. Молчит. Вдруг дико смеётся. Начинает вещать: «Я – Бог, ты – Бог, она – Бог. И вообще, главное – это убить кролика внутри себя». Все над ним смеются. Но потом надоедает. Наконец, человека посылают куда подальше. Тогда обиженный гений закатывает истерику. Идёт сводить счёты с жизнью. Все бросаются его успокаивать. Говорят ему, что он умный, хороший и стихи гениальные пишет. «Морисон» доволен: какое-никакое, а признание. Однако, всем своим видом показывает: жизнь и смерть для меня – пустые слова. Свести счеты с жизнью мне так же просто, как муху на оконной раме придавить.
Таковы наши провинциальные «Джимы Морисоны». Актеры, а не нормальные люди. Михаил, может быть, тоже актёр. Но тогда его роль прямо противоположна. Михаил криклив, жизнерадостен, энергичен. Кажется, какая-то особая, своя Вселенная бурлит вокруг него в солнечном водовороте. Тысячи проектов одновременно носятся в воздухе: концерты, вечеринки, дружеские сейшены, выставки для художников и т.д. Всё хочет организовать Михаил. Всех «построить», чтобы ни один «неформал» без дела не шатался.
Познакомился с Михаилом в середине мая у Яны (недели за две до её отъезда в Питер). Помню, как он влетел с грохотом на кухню. Долго жал мне руку. Мы всё выясняли, где могли видеться. Михаил настаивал на том, что мы общались на вторых «весенних крокодилах». Честно сказать – не помню, с кем я там общался. Был преизлиха пьян. Но, чтобы не обидеть Михаила, я сделал вид: как же, помню, виделись, очень хорошо пообщались. Михаил тут же успокоился и сел к столу пить кофе. Выпив кофе, Михаил стал шумно благодарить хозяйку. Звучало это так:
– Покорнейше благодарю за кофе, прекрасная Яна Владимировна. Просто нет слов: чудесный напиток.
– Ой, спасибо, – сказала Яна и хихикнула.
Михаил поднес правую руку к сердцу и, слегка привстав на стуле, продолжил:
– Прекрасная Яна Владимировна, не откажите ли мне в просьбе отведать ещё чашечку этого прекрасного, обоюдоострого напитка?
Хихикая, Яна ответила:
– Не откажу, Михаил, э-э-э как по батьке Вас?
– Вячеславович, Вячеславович, – ответствовал сияющий Михаил.
Пока Яна ставила кофе, Михаил извлек из пакета что-то большое, аккуратно завернутое в бумагу.
– Вот, – сказал Михаил и сразу стал грустным, – «Журавля» закончил.
– Покажешь? – спросила Яна.
– Конечно, – ответил Михаил и стал разворачивать бумагу. «Журавлём» оказалась картина, писанная на холсте. Холст был аккуратно заправлен в рамку. «Журавль», собственно, – большой темный овал в центре холста. В середине овала телеграфный столб с оборванными проводами. На столбе распята большая птица. Журавль. Вокруг столба безрадостный багрово-коричневый фон – холмики, холмики наподобие барханов в пустыне, какие-то грязные разводы, что-то вроде болота, вдали какое-то мрачное полуобрушенное сооружение.
«Вот оно, чистилище», – подумал я. «А птица, конечно же, символизирует распятую душу… Да, тема картины вопиюще не вяжется с жизнерадостностью автора».
– Ну, как? – спросил нас Михаил и нервно засопел носом.
– Здорово, – сказала Яна. Подумав, добавила:
– Только безрадостно как-то. Слишком депрессивно.
– Вот-вот, – продолжил я. – Прямо душа распятая в чистилище получилась, в образе птицы, журавля.
– Душа в чистилище! – Подхватил Михаил. И осекся:
– Но, ведь, идея чистилищ еретична. Это у католиков. А у православных… мытарства.
– Пусть будут мытарства, – согласился я. – Это же одно и тоже.
– Нет, не одно и то же! – взорвался Михаил. Подумав, сказал:
– Слушай, ты меня извини, но тебе надо обязательно с отцом Олегом познакомиться.
– А кто это? – говорю я. Сам думаю, что не зря меня судьба свела с Михаилом. Через него выйду на «духовных» людей.
– Ну, ты даёшь, не знать отца Олега! – Гремит Михаил. – Это же известный батюшка. У него в двадцати км. от города миссионерский центр.
– Он православный? – Осторожно спрашиваю я.
– Ну естественно! – почти кричит Михаил. – Так, вы едете к отцу Олегу?
– Я нет, – отрезает Яна, – я в Сибирь еду.
– Жаль, очень жаль. А ты? – спрашивает меня Михаил.
– А когда ехать? – говорю я.
– Ну, я поеду летом. Может, даже через месяц – отвечает Михаил.
– Хорошо, давай телефонами обменяемся. Я поеду.
– Прекрасно, – говорит Михаил, – прекрасно!
9 утра. Я и Михаил покидаем палубу пассажирского катера. Сзади нас безбрежная водная гладь. Лиман плавно переходит в море. По ту сторону, за песчаной косой, ничего, кроме далёких берегов Турции. Даже не по себе.
Спереди большое село. Крутой берег реки. На берегу небольшая церковь.
– Вот и приход отца Олега, – говорит Михаил.
Церковный двор. Михаил крестится. Я тоже крещусь. Михаил говорит:
– Ты неправильно себя крестным знамением осеняешь. Надо справа налево. А ты слева направо.
– Точно справа налево? – уточняю я.
– Точно, – серьёзно говорит Михаил.
– А, я-то почему-то думал, что креститься надо от сердца, к правой стороне…
Стоим посреди церковного двора. По одну сторону храм, по другую – какое то длинное одноэтажное здание, похожее на барак. Сбоку от «барака» хозяйственная пристройка. Целый дом. Появляется церковная бабуля. Словно из ниоткуда. Платок на голове, лицо красное и злое. Наверное, из-за жары. 9 утра, а уже плюс тридцать в тени.
Приезжает сам отец Олег. Пыхтя, выбирается из «Жигулей». Роста отец Олег среднего, телосложения тучного. Лицо у отца Олега круглое, добродушное. Интеллигентное. Солидная рыжая борода. Волосы рыжевато-русые.
Михаил подскакивает к о. Олегу. Смешно по-утиному кланяется. Батюшка его крестит. Благословляет, значит. Наконец, Михаил представляет меня:
– Вот, батюшка, Вадим. Желает приобщиться к Православной вере.
– Ну, здравствуй, Вадим, – говорит о. Олег и расплывается в улыбке. Я не знаю как себя вести. Почему-то коротко, по-военному, киваю головой.
– Нет желания у Вадима, – продолжает о. Олег и лукаво щурится, – начать приобщение к нашей святой Церкви с маленького послушания? Чуть-чуть на храм Божий потрудиться? У нас тут небольшое строительство.
– Конечно, есть, – отвечает за меня Михаил. Я молча соглашаюсь, кивая головой.
– Замечательно, – говорит о. Олег. Смотрит на часы:
– Я сейчас Игоря с Андреем пришлю. Ну, Михаил, разберётесь. Я в епархию. К вечеру буду. А вы уж до обеда потрудитесь. А потом загорайте, купайтесь, книжки читайте. Приобщайтесь, в общем. А вечером пообщаемся. Ну, с Богом.
Кряхтя о. Олег лезет в машину. Усевшись, вытирает платком лоб.
– Батюшка благословите, – радостно кричит Михаил.
– Бог благословит, – отвечает о. Олег и уезжает.
Приходят Игорь с Андреем, с ног до головы перепачканные цементом.
– Это наши труженики, – шепчет мне на ухо Михаил, – готовятся в монастырь ребята, а сейчас на послушании у батюшки.
Игорь небольшого росточка. Крепкий, жилистый, подвижный. Весь как будто бы из комочков, из сгустков нервной силы. У Игоря пышная кучерявая борода, черные глаза. Андрей, напротив, голубоглазый великан, с окладистой, русой бородой. Бледным, словно из сна взирающим лицом. Весь такой медлительный, бесстрастный, неземной. Андрей больше похож на будущего монаха, чем Игорь.
– Спаси, Господи, – говорит Игорь.
– Спаси, Господи, – отвечает Михаил.
По мирской привычке жму перепачканные цементом руки тружеников.