Завидев Матвея, они отрывались на несколько минут от работы, подходили, долго и горячо жали ему руку, справлялась о здоровье и, обещая зайти вечером на огонек, спешили к оставленным плугам.
Не успел Матвей опомниться от дружеских объятий и восклицаний — он не ожидал, что люди будут так радоваться его приезду, — как откуда ни возьмись, словно боровик из земли, вынырнул Харитон.
— А я уж, сынок, для тебя добрых коней и плужок подобрал! — сказал он, оглядывая смеющиеся лица пахарей. — Знал, что дома не усидишь, такая уж наша порода русановская беспокойная!
— Спасибо, тятя! Догадливый ты у меня!
Матвей сбросил гимнастерку, облюбовал себе полосу, поплевал на ладони.
— Отучился, поди, тять, отвык!..
— Была бы охота, а работа, она, как рубашка к телу, быстро прилипнет, — сказал Харитон.
— Ну, я к своему звену пойду, — нерешительно проговорила Фрося.
Ей так не хотелось уходить от Матвея, и, взглянув на него, она стыдливо отвела глаза. Он был в голубой майке-безрукавке. Матвей молча кивнул Фросе. Сильной, бронзового литья рукой провел он по лоснящейся лошадиной спине, взялся за плуг, свистнул лошадям и пошел, чуть покачиваясь, за плугом. Рыхлая земля черным ручьем полилась за его следом.
— Добрый плужок, тятя! Спасибо!
— С богом! — сказал Харитон и ушел следом за невесткой.
Матвей остался один. Он шел за плугом, с непривычки сбиваясь с шага, вдыхая сладковатый, нагретый солнцем запах поднятой земли, ложа пласт за пластом. Не стихая, шуршала отваливаемая лемехом земля.
Скоро спина у него погорячела, ломило от сухого зноя и света глаза, горели ладони.
Изредка Матвей выпрямлялся, из-под ладони поглядывал на идущих поодаль пахарей, на рокочущие тракторы, цветные косынки женщин. Отыскал среди них Фросин платок и улыбнулся.
Он шел, как в полусне, щурясь от яркого, затопившего землю света. Приятно ныли натруженные руки, опаленные солнцем плечи опахивал ветерок, будто кто-то гладил прохладными ладонями.
Небо было чистое, лишь у дымного горизонта выметывались сиреневые стога облаков, ветер косматил их верхушки, разбрасывая, как скошенную трапу, по краю небесной луговины.
В полдень Фрося привела к Матвею упиравшегося, как молодой медвежонок, Микешу.
— Вот, полюбуйся! — Фрося говорила строго, но глаза ее смеялись.
— Это ты откуда взялся? — делая удивленные глаза, спросил Матвей.
— А чего они, тять, меня одного оставили!..
— Ну, и ты сбежал?
— Нет, я шагом…
Матвей и Фрося рассмеялись.
— Ах ты, мужичок-пудовичок, какой непослухмянный!
— Чистый разведчик! — Матвей схватил сына на руки, подбросил, и Микеша, поняв, что ему все прощено, барахтался и визжал в отцовых руках.
Запыхавшись, Матвей опустился на траву, глядя на Фросю дремотными, тающими от небесного блеска глазами.
— Вот я тебе кваску принесла, попей, — сказала она.
Он принял из ее рук березовый туесочек, открыл замокшую деревянную крышку, и в нос ему ударил кисло-бражный аромат. Матвей пил, запрокинув голову; золотистые, точно смола, капли сбегали с его подбородка и падали на загорелую грудь.
— Ух! Услада одна! — Матвей отдышался, отдал туесок Фросе. — Спасибо! Сама охлади душу, я тебе оставил.
Она благодарно взглянула на него и припала к туеску. Приспущенный на лоб платок бросал на ее лицо слабую тень, влажно поблескивали светло-карие ее глаза. Потом Фрося присела рядом с Матвеем на мягкую, пряно пахнущую землю, достала из сумки белый калач и разделила его на три части: одну — Микеше, другую — Матвею и третью — себе. Микеша слизал белые крошки с ее горячей ладони.
— Теперь мы с тобой пойдем, слышь? — сказала она. — Отцу мешать не будем…
— Я не пойду! — Микеша решительно мотнул головой. — Я тебе, тять, помогать буду. Ладно?
Фрося оглянулась на Матвея, и он кивнул ей:
— Пускай остается!
— Есть ведь скоро запросит, а обед на стану не скоро!
— Не запрошу, мама! Я вон буду грачей пугать!
— Ничего, не пропадет с голоду, — сказал Матвей и усмехнулся. — В крайнем случае попасется, раздолье тут широкое…
— Во-во, мам! Я попасусь!
Фрося взяла туесок и поднялась.
— Как там у себя кончишь, иди домой. А мы с ним вдвоем явимся…
Она пересекла поляну, но задержалась в тени молодей березки, одетой молодой, нежной зеленью.
— А ты скоро, Матвей?
— Скоро, скоро!.. А что? Боишься соскучиться?
— Ага! — она засмеялась и пошла.