— Не мути себя, слышь? Изведешься. Ей, войне-то, конца-краю не видно, а ты в самом начале так себя травишь…
Груня внимательно посмотрела на красивое, светлое лицо девушки.
— Тебе, что ж, собственный покой дороже всего на свете? — спросила она.
Фрося насторожилась, посуровела и от этого стала еще красивее.
— А совесть тебя не мучает, что ты Матвея почти что раненым туда отпустила?
— Ты откуда знаешь? — в замешательстве шепнула девушка, тяжело повиснув на Груниной руке.
— Нечаянно слышала, как ты последние нитки рвала тогда в садике…
Похрустывал под валенками сухой снежок. Фрося часто дышала, словно свалилась на нее непосильная коша. Несколько минут она шла молча, не глядя на Груню, хотела было принять свою руку, но не осмелилась и шагала, как спутанная.
— Что ж я деревяшка, что ли, какая? — наконец заговорила она. — Что он туда с собой обиду увез, я знаю. Но вины моей в том нету!.. Любовь — не милостыня, ее каждому не подашь. Он и без того знает, как я переживала и мучилась… Не так-то легко эти нитки рвать, про которые ты сказала…
Фрося овладела собой, спокойно отняла свою руку и почувствовала себя свободнее.
— Я сама себе не враг и на всю жизнь добровольно закабаляться не хочу… Шутка ли, троих не своих детей воспитывать! Хоть и пошла бы за него, никто от этого счастливее не стал бы…
— Ради любимого человека на такое можно пойти, — тихо сказала Груня. — Не крепко, значит, любишь, если так…
— А ты что, в мою душу заглядывала? — вдруг насмешливо и зло проговорила Фрося. — И болезнь определила и рецепт выписала!.. Такая хворь никому не под силу: против нее еще лекарств не придумали…
— Я к тебе по-хорошему, а ты сразу душу на замок, — спокойно возразила Груня.
— Ну вот, поговорили по душам, и ладно, — в тон ей так же ровно сказала Фрося. — Не люблю я, знаешь, когда люди со своими советами лезут… Им, посторонним, всегда все ясно. А ведь если бы все так просто было, так тот, кто страдает и мучается, первый бы все понял. — Она снова взяла Груню под руку, прижалась к ней: — Не сердись на меня! Я больше на себя злюсь, чем на тебя…
Груня молча стиснула руку девушки и ничего не ответила.
Начинался крутой подъем на перевал, где вьюжило даже в тихую погоду.
Небо высилось нал горами серой стеной, супились по обеим сторонам дороги каменистые кручи, ветер не давал выпрямиться карабкающимся па вершины хилым соснам, гнул их горбатые спины; справа лежала глубокая расщелина-пропасть, скалясь нагромождениями ледяных глыб; по свинцово-темным склонам ее, как предвестники близкого бурана, крутились белые смерчи.
На седловине первого подъема уже чувствовалось студеное, обжигающее дыхание перевала, лицо обдавало искрами снега, залепляло глаза, нос, и женщины, сгрудившись, пережидали, когда улягутся позади злые вихри, и снова медленно взбирались вверх.
Горным потоком неслась навстречу молочно-белая поземка, обмывая валенки. С каждой минутой идти становилось все труднее и труднее.
Варвара, шагавшая теперь впереди, изредка останавливалась и кричала в метельную муть:
— Эй! Никто не отстал?
Все обступали Варвару, тяжело дыша, обдавая ее лицо белым паром.
— Живы? — хрипловато спрашивала она. — Кланька, у тебя щека побелела! Снегом ее, снегом!
Еще не поднялись на перевал, а уже все словно поседели, так закуржавели выбившиеся из-под шалей волосы.
— Чисто старухи! — кто-то рассмеялся. — Увидели бы наши мужики, отказались!..
— Если они гак рассуждать будут, мы им самим сделаем от ворот поворот, — сказала Варвара.
— Ничего-о, — протянул чей-то озорной голос. — Придет, обнимет покрепче — и весь иней растает, помолодеешь…
— Да будет вам! Нашли где шутить — чуть не у бога под рукой.
Варвара отворачивалась и снова уходила вперед.
Женщины гуськом тянулись за ней, с трудом поднимая облепленные снегом валенки, увязая в сугробистых гребнях.
Чем круче поднималась дорога, тем быстрее темнело, а скоро все вокруг поглотила буранная мгла.
— Может, вернемся, бабоньки? — раздался чей-то сиплый голос. — Пропадешь тут…
— Что ж, по-твоему, раненых бросить? Они нашей помощи ждут, а мы труса праздновать? — гневно отозвалась Груня.
— Кто не хочет, пусть уходит! — насмешливо бросила Кланя.
— Не хнычь, баба, не сдавайся! — крикнула Варвара.
Женщины окунулись в кипень снега. Они были на вершине перевала. В двух шагах уже не видно было спины впереди идущего, буран, по-волчьи завывая, словно хлестал по лицам грубой, жесткой парусиной, жег ледяной крупой глаза.