— Да-а, ты сейчас пойдешь в гору, — протянул Родион, и снова губы его потревожила загадочная улыбка.
Он присел на корточки перед чемоданом, порылся там и достал газету.
— Вот на станции достал… Еле выпросил у одного колхозника…
— А что это?
— Указ о присвоении Героя Труда за высокие урожаи. Читала?
— По радио вчера передавали, а в газете еще не видела. — Груня присела на диванчик и развернула на коленях хрустящий лист. — У нас вчера митинг был по этому случаю…
Пока Груня читала, Родион ждал, то присаживаясь на краешек дивана, а заглядывая в газету, то вновь вставая и порывисто расхаживая по горенке.
— Раз такое дело, я тоже решил хлеборобом заделаться. — Он помедлил, как бы проверяя впечатление, которое произвели его слова, и добавил с мягкой усмешкой: — Как ты думаешь, сумею я повести звено? На фронте я однажды батальон водил!
— Сумеешь, конечно, сумеешь! — обрадованно подхватила Груня.
Восхищенная, она смотрела па Родиона. Разве могла она мечтать о чем-нибудь лучшем: работать с ним в одной бригаде, часто видеться, помогать друг другу, сидеть в свободные часы над одной книжкой!
— А через годик вот на этом месте, — Родион постучал кулаком по груди, и медали звякнули в ответ, — мы повесим с тобой по золотой звездочке! — Он остановился около высокого трюмо и щурился в голубоватую, льдистую его глубину. — Ради этой звездочки я ничего не пожалею!
Груня смотрела на мужа с удивлением. Она сама еще хорошо не понимала, что ей не понравилось в словах Родиона, но душа ее воспротивилась той скрытой похвальбе и заносчивости, которые прозвучали в его голосе.
Почувствовав ее настороженность, он оторвался от зеркала:
— Ты чего нахмурилась? Не хочешь со мной своей славой делиться?
Если бы это говорил не Родион, а кто-либо другой, она смолчала бы, но сейчас ей стало как-то не по себе.
— Или я не поняла тебя, — сдержанно и тихо проговорила она, — или… Но разве в том счастье, чтобы ради награды жить и работать? Я всю войну ни о какой награде не думала: работала, сил не жалея… И ты ведь там тоже себя не жалел…
— Чудная ты! — Родион рассмеялся. — Ведь нынче, небось, самолюбие у всех заиграет!.. Каждому захочется выделиться и стать у всех на виду! Ты, может, скажешь, что ты и теперь о награде думать не будешь?
— Нет, зачем. — Груня покраснела.
Хотя Родион как будто говорил обо всем правильно, ей все труднее было понять, что же ее раздражало.
— Ведь это так много — получить звание Героя Труда… Да если, к примеру, кто-нибудь из нас получит, то ведь это не только один человек награду получит, а все звено, весь колхоз… Разве бы один он без всех людей сделал что-нибудь? — Она встала я, прижимая руки к груди, опаляемая внутренним жаром, говорила, уже не сдерживая себя: — Это все равно как красное переходящее знамя, что у нас в правлении висит, вот так!..
— Ну-у, нет. — Родион отрицательно покачал головой. — Переходящее знамя сегодня наше, а завтра его у нас отобрали! А здесь уж звездочка всю жизнь будет тебе светить, и никому больше! И никто ее у тебя не отберет!
Груня почему-то не могла поднять на Родиона глаз и просто и ласково, как минуту-две назад, смотреть на его улыбчивое, точно озаренное молниевыми вспышками лицо.
— Отобрать, конечно, не отберут, — тихо возразила она, — но если никудышно работать станешь, никакая награда тебе не поможет, не согреет. — Она встряхнула головой и в упор спокойно и строго взглянула на мужа. — Ну, хорошо, получишь ты, допустим, Героя, а потом что?
— Второго заслужу!
— А потом?
— Ну, а там… — Родион замялся. — Больше и не надо!.. И так тебя везде будут знать… Это такая слава, что любой позавидует!.. А если этого не достичь, тогда зачем все силы в работу ложить, из кожи лезть?..
Груня промолчала. Ей становилось все тяжелее спорить с Родионом. Было что-то неприятное в том, как он говорил, чеканя каждое слово, как расхаживал по горенке, привставая на носки, рывком головы отбрасывая со лба густой чуб. Ноздри его от возбуждения расширялись, на скулах горели красные пятна румянца.
Груня прошла к окну. Месяц скрылся за облако, в палисаде было темно. Береза стояла на пронизывающем, весеннем ветру и, не стихая, скрипела, словно тихо постанывала.
— Что ж ты молчишь? — в голосе Родиона Груня уловила скрытое беспокойство.
Она медленно повернулась, оперлась руками о подоконник, задумчиво поглядела на мужа и неожиданно тихо спросила:
— Ты мне вот что скажи: ты там тоже ради только своей славы воевал?