Два дня они прожили шумно, влюбленно, как молодожены, казалось, забыв обо всем, предупреждая малейшее желание друг друга.
И все-таки, как они ни старались делать вид, что мир восстановлен, — каждый в глубине души знал, что рано или поздно даже глубоко запрятанная тревога вспыхнет. Так вспыхивает не до конца погашенный костер в степи: первый же ветер отыщет под пеплом тлеющие угольки и раздует пламя…
Накануне того дня, когда был назначен слет передовиков, Родион стал пасмурным.
— Поедешь в район. Родя? — спросила Груня.
— Меня, кажется, туда никто не приглашал, — угрюмо отозвался он. — А сам навязываться я не намерен!
— Ну, зачем ты себя зря распаляешь, а? Зачем? — Груня покачала головой. — Экая беда, билета лишнего не прислали! Откуда там, в районе, знают, что ты желаешь звено вести? Не куражься, едем!
Родион промолчал. Но на следующее утро, хмурясь, ни на кого не глядя, он начал собираться, вычистил до зеркального блеска сапоги, надел светло-зеленый китель с двумя рядами орденских планок.
Грузовая автомашина подкатила к самому дому. Груня ради такого торжественного случая тоже принарядилась, взяла мужа под руку, и они вышли к воротам. Их встретили веселыми прибаутками, звонким, рассыпчатым смехом:
— Хороша парочка, гусь да гагарочка!
— Поглядите на них: как на свадьбу собрались!
— После войны многие второй любовью цветут!
Смущенно улыбаясь. Родион помог Груне забраться в заставленный скамейками кузов, одним рывком поднялся сам. Кланя, сидевшая у стенки кабины, ударила пальцами по белым скользящим клавишам аккордеона, и машина рванулась с места.
Девушки сразу же запели, и песня широко и вольно поплыла над распадком.
Прислонясь щекой к плечу Родиона, Груня радостно глядела на улыбчивые, румянощекие лица подружек и подпевала вполголоса:
Высоко над горами катилось солнце, щедро заливая степь теплом и светом. Тайга курилась голубым дымком испарений. Раскачиваясь на скамейках, девушки пели:
Все было, как в день свадьбы, шесть лет тому назад, весь мир открывался для Груни как бы заново: и земля, умытая вешними водами, и воркующая на перекатах река, и солнце, точно пойманное в голубые тенета весны, и сбегающие с круч повеселевшие сосны. В такой день наперекор неутихшей тревоге верилось, что жизнь с Родионом наладится, что все будет хорошо. В какой семье не бывает мелких раздоров?
Когда остановились около районного Дома культуры, Родион первым соскочил на землю, начал выхватывать из машины и принимать на руки с визгом падавших девушек, потом помог слезть Груне и отвел ее в сторонку.
— Что, думаешь выступать сегодня? — спросил он.
— Нет… Не знаю… Как придется…
Родион щелкнул крышкой целлулоидного портсигара, нервно выловил пальцами папиросу, закурил.
— Если выступишь, то и насчет своей новой затеи скажешь?
— Там видно будет, — неопределенно ответила Груня; ее уже начинал томить этот разговор, предвестие неизбежной ссоры.
Покусывая губы, Родион щурился на яркое полотнище плаката у входа в Дом культуры, на убранные в зелень хвои полотна и жадно затягивался.
— Я бы не советовал, — помолчав, глухо и взволнованно проговорил он, — я прошу тебя, не надо, слышь? Эта слава может тебе боком выйти!..
— Вот сызнова ты… — тихо сказала Груня, еще не желая верить, что радостное настроение, с которым она ехала сюда, разрушено, и вместе с тем чувствуя, что сейчас не выдержит и качнет оспаривать каждую мысль Родиона. — Ну, как ты понять не можешь: если от нашей затеи колхозу и государству будет выгода, то ты меня не собьешь, сколько бы ни старался. Не злись! Поступай как знаешь, работай на восьми, кто тебя тянет? Кто тебя упрекать станет?
— Попробуй поступи теперь по-своему! — Родион насмешливо хмыкнул и вдруг свел у переносья густые брови. — Ты хочешь, чтоб весь район надо мной смеялся? Да? Ты этого хочешь?
— Перестань, на нас люди вон смотрят, — тихо попросила Груня.
— Хорош, скажут, муженек! — не слушая ее, саркастически продолжал Родион. — Ничего лучшего не придумал, как сидеть па запятках у жены… Нет, это не по мне! — Он придвинулся и, наклонясь к плечу Груни, досказал горячим шепотком: — Прежде чем людей поднимать за собой, подумай хорошенько!.. Тебя жалея, говорю… Потом поздно будет!.. Взвалишь на себя непомерную тяжесть и сломаешься!..