— Оля?
— Да? Что? — опомнилась она, подняв лицо. Всё это время она бессознательно смотрела под ноги, и только теперь увидела подругу.
— Ты меня совсем не слушаешь.
— Прости! — Оля бросила взгляд на притопленную наполовину в самшитовые заросли скамейку и, знавшая, что Прасковья одна из самых близких ей девушек, умеющая сострадать и молчать, потянула её к ней. — Послушай… мне надо сказать кому-нибудь…
— Я слушаю, — они сели.
— Вы тогда, в Москве, шутя, конечно, сказали, что брат покойного Миши хорош собой…
— Вовсе не шутя, — глаза Прасковьи были серьёзны, и Оля знала, что если та не смеётся и не хохочет, то действительно не иронизирует, — он мил. Я бы назвала его красивым, но ведь это дело вкуса.
— Он у папá просил моей руки.
— И что же? — удивилась подруга.
— Папá велел мне решать самой.
— И… ты не можешь решить? — угадала Прасковья.
— Не могу.
— Он тебе… не нравится?
— Он младше меня. Я впервые узнала его едва закончившим гимназию, безусым мальчишкой. Привыкла видеть в нём родственника. А тут всё изменилось, смешалось!
— Ты не ответила на вопрос, Оля: он тебе нравится?
— Я… я вижу, что он высокий, и черты лица у него приятные, и голос спокойный, но…
— Но ты не видишь его своим мужем?
Уварова попала в точку, задав меткий вопрос. Ольга моргнула:
— Нет, я как будто бы никого другого им и не вижу. Я же собиралась стать Столыпиной, и всё к этому шло…
— В чём же тогда проблема?
— Это всё как будто решается помимо меня, не мною самою! Как будто бы Миши не стало, и невидимая рука поставила на его место другую фигуру, так быстро, словно я и заметить ничего не могла.
— А что тебе нужно, чтобы заметить? То есть, чтобы понять, что это не подмена, а другой человек.
— Полюбить его? Чтобы мы друг друга полюбили. По-настоящему.
— Ко многим любовь приходит после заключения брака.
— А если не приходит, то всё — поздно, уже не передумаешь. А я так не хочу.
— Никто не хочет. Но многие, выходящие замуж по любви, теряют её в браке. А этого тоже никто не предскажет. Потому и надо выбирать супруга не чувствами, а разумом: добрый ли у него нрав, уживчивый ли характер, какой доход.
Ольга признавала правоту рассуждения Прасковьи, но сердце не хотело соглашаться. Понять, какой нрав и какой характер у Пети можно было лишь пообщавшись с ним. Но не поздно ли она соглашается попытаться сблизиться с ним? Затяжные раздумья над его предложением казались ей обыкновенным делом, пока не встала угроза того, что предложение исчезнет вместе с человеком, и кого-то другого надо будет рассматривать, изучать, привыкать к кому-то другому. «Я не хочу больше ни к какому другому привыкать!» — вдруг отчётливо осознала Нейдгард. Да, Петя сначала был как брат, а потом записался в ухажёры, но в них он попал уже знакомым, каким-то… родным? И он не стал вести себя иначе, не переменился, а лишь перешёл из статуса будущего деверя в женихи, а поменялась сама Ольга: выставила шипы, перестала с ним шутить, как раньше, запросто обращаться. Сначала виной тому была дань памяти Мише, а потом? Что случилось потом?
— Знаешь, — посмотрела она на Прасковью, — узнать, добр ли и уживчив мужчина — это важно, но что, если и он узнает, что нрав у меня скверный, а характер — вздорный и заносчивый?
Михаил говорил ей, что она капризна, что бывает взбалмошна, ленива и возмутительно холодна. Но Михаил любил её и, несмотря на возникающие ссоры, споры и выяснения, принимал такой, какая есть.
— Ты наговариваешь на себя.
— Нет, Пашенька, ты не смотри, как я себя веду при государыне и вас. С молодыми людьми я совсем другая. Эгоистка.
— Отчего же?
— Всем нам известно, что, становясь женой, ты для себя жить перестаёшь. Заботишься о муже, детях, доме. Так вот я бы хотела, чтобы хоть до замужества за мной ухаживали так, будто всё для меня. Добивались.
Прасковья улыбнулась.
— Понимаю, — они увидели, что в аллее появились две другие фрейлины, заметившие их и направившиеся в их сторону. Разговор надо было заканчивать. — Но если бы на меня смотрели так, как Мишин брат на тебя смотрит, когда приходит ко дворцу, я бы давно уже дала своё согласие.
Примечания: