— Вопрос.
На платье у неё сзади был ряд мелких пуговичек, а под платьем — корсет, стягивающий нижнюю сорочку. Её одевали с утра девушки, и сама она никогда в жизни не сумеет разоблачиться, не порвав что-нибудь.
— Ты должен это сделать, я без помощи просто не справлюсь, — призналась Оля и повернулась к нему спиной. Смущения почти не было. Они так привыкли друг к другу за год, что всё казалось само собой разумеющимся.
Петя медленно, не торопясь, стал вынимать перламутровые горошины из петелек. В ответственные моменты, как тогда на дуэли с Шаховским, правая рука подчинялась и слушалась, переставая дрожать. Когда платье упало, он увидел шнуровку корсета и почесал щёку:
— Как бы и мне помощь не понадобилась! — пошутил он.
— Ты никогда не расстёгивал женских корсетов? — полюбопытствовала Оля и, поскольку не услышала ответа, повернулась к Пете и посмотрела в его задумчивое лицо. — Да или нет?
— Помнишь, я тебе рассказывал об исповеди Льва Николаевича перед своей женой в первую ночь? — Оля кивнула. — Думаешь, я поступлю так же? Да ни за что!
— Ах так⁈ — игриво возмутилась она. — Ну и не говори, и так понятно, что если расстёгивать не умеешь, то не приходилось!
— Ангел мой, если мужчине что-то нужно от женщины, то корсет — последний предмет гардероба, который как-то помешает, зачем его вообще трогать?
— Развратник! — прихлопнула его по груди девушка. — Может, и мне тогда в нём остаться?
— Ещё чего! — взяв ласково за плечи, Столыпин опять отвернул её от себя. — Что ж я, с алгебраическими задачами справлялся, Менделееву на отлично экзамен сдавал, а тут с какими-то шнурками не справлюсь?
— В некоторых вещах вы, мужчины, как дети! Там, где всё просто, вы ищете трудностей! Не затяни ещё туже, чтобы не пришлось разрезать! — предупредила Оля, на что Петя вдруг засмеялся: — Что?
— Представляешь лица твоих папá и мамá, если я выбегу отсюда с криками: «Подайте нож!».
Девушку тоже разобрал смех от этой картины:
— Папá скажет: «Я так и знал, что она любого доведёт, даже святого!».
— Скорее подумают, что я душевнобольной, прятавший долго свой диагноз.
— Нет, они тебя любят и знают, что ты во всех отношениях положительный. А вот мой характер…
— У тебя чудесный характер, Оленька.
— Ты единственный, кто так говорит.
— Конечно, иначе ты бы не вышла за меня! — корсет ослаб, и Ольга почувствовала, что может спокойно вдыхать. Потянув его и снимая, она развернулась к Пете:
— Так ты вот такой коварный?
— Но ты уже никуда не денешься, Ольга Борисовна Столыпина, — просиял он и, наклонившись, поцеловал, взяв её лицо в ладони. Её губы разъезжались в улыбке, не давая им как следует слиться в разгорающейся страсти, которую она чувствовала не только в Пете, но которая пробуждалась и в ней. Интерес, притяжение, жажда продолжения.
Они обнялись, и Оля услышала шорох в его внутреннем кармане.
— Что там у тебя?
Столыпин вынул содержимое:
— Всё то же самое — твоё первое письмо.
Оля забрала листок из его пальцев и отложила на прикроватный столик.
— Можешь переставать носить его. Я напишу тебе кое-что получше.
— Жаль, что тебя саму, мою маленькую, нельзя всегда носить с собой у сердца, — расцеловал он её руки.
— Я теперь и так всегда буду с тобой.
Когда Петя снял, следом за мундиром, рубашку, она увидела шрам над его правым локтем.
— Откуда у тебя он?
Шрам! Петя и сам забыл о нём, не придавая значения, привык к его наличию на своём теле. Но после вопроса выхода уже не было, скрытничество не пройдёт: либо врать, либо говорить правду. И Столыпин выбрал последнее, признавшись, наконец, в том, что произошло в начале прошлого лета. Оля осела на кровать, похолодевшая и побледневшая.
— Так это не было слухами…
— Слухами? — Петя опустился рядом, обняв её за плечо.
— Когда ты отбыл в отпуск, и не отвечал… Дима сказал мне, что у Шаховского была дуэль, но никто не знает с кем, и он предположил, что это мог быть ты, но я не хотела верить… Как ты мог⁈ — у неё на ресницах задрожали слёзы. — Как ты мог поступить так со мной⁈
— Оленька, но ведь ничего же не случилось!
— Но могло! А если бы случилось? И тебя бы не стало, как и Миши!..
— Такого просто не могло произойти, — он прижал её к себе крепко, поцеловал волосы и погладил по голове, — мне это нужно было, пойми! Я знал, что должен. Поквитаться за брата и за твои слёзы. Если бы я этого не сделал, я бы не смог просить твоей руки. Я должен был поставить точку в этом вопросе.
— Почему точку мужчинам всегда надо ставить именно пулей?