— Знаешь, прошел ровно год с тех пор…
— Да. Июль.
— А мне кажется, что все это случилось только вчера.
— Не думай об этом.
— Если бы не ужасная боль по временам. Она мне постоянно напоминает. И так мешает…
— Ты слишком устаешь, Галка. Много летаешь. Так нельзя!
— Нет, я не о том. Я не могу не летать. И не могу простить себе, никак не могу!
— Но ты же не виновата!
— Виновата. Ранение в бою — это одно. А искалечиться просто так, ни за что ни про что — это совсем другое.
— Ты могла бы работать в штабе, — сказала я. — Но сначала все равно нужно вылечиться.
— А война? Я бы презирала себя всю жизнь. Другие умирают, а мне ведь только больно.
— Не все умирают. И потом, не обязательно, чтобы летала именно ты…
Я чувствовала, что говорю не то.
— Не надо, Нат, — попросила она.
Да, да, не надо. Все равно она будет летать. Будет, несмотря ни на что.
Описав дугу в полнеба, упада яркая звезда. Еще одна… еще.
— На-ат!
— Да?
— Ты задумала?
— Нет. Не хочется.
— А я задумала…
Спрашивать, какое желание, не полагалось. И мы сидели в своих кабинах, глядя, как темнеет вечернее небо.
Все чаще чья-то невидимая руки чертила по небу в разных направлениях четкие серебряные линии. Они появлялись неожиданно и тут же бесследно исчезали, внося что-то тревожное в неподвижную тишину вечера.
Я думала о Гале. Она всегда казалась мне сильной, целеустремленной. Впервые я увидела ее в Москве, еще до войны. Прыгали парашютистки — студентки авиационного института. С неба на зеленый ковер аэродрома опустилась девушка. Высокая, гибкая, она ловко «погасила» парашют, и белый шелк купола упал к ее ногам. Галю окликнули, и она обернулась. Темные, узкого разреза глаза, смуглое красивое лицо. Еще тогда я заметила в ее глазах какое-то особенное выражение радости. Словно ей было известно что-то очень хорошее, от чего растут крылья и удесятеряются силы, и словно радость эту она хочет отдать всем.
Да, Галя была удивительной девушкой. А могла бы я вот так же, как она? Переносить эту боль, жить с ней и летать, летать…
Не раз ей предлагали уйти с летной работы. Но она упорно не соглашалась. Однажды, когда командир полка осторожно заговорила с ней на эту тему, Галя пошла на отчаянный шаг.
— Вы думаете, что я не могу летать? Что мне трудно?
Глаза ее лихорадочно заблестели, она неестественно громко засмеялась и воскликнула:
— Смотрите!
Быстро запрокинув руки назад, она согнула колени и сделала «мостик». В первое мгновение все окаменели от неожиданности.
Выпрямившись, Галя стояла бледная как мел и улыбалась. Подбежавшая к ней командир полка смотрела на нее серьезно, нахмурив брови.
— Зачем же ты… так? — тихо сказала она. — Разве я не понимаю?..
Галю отправили в санаторий, но летать разрешили.
Приехала она оттуда счастливая. Привезла с собой куклу — подарок. В Галиной жизни появился Ефимыч, от которого стали приходить письма.
Когда над нашим аэродромом пролетала на запад девятка «бостонов», все знали: это Ефимыч повел свою эскадрилью.
…Стемнело. Самолета с боевой задачей все еще не было. «ПО-2» стояли в шахматном порядке, готовые к вылету.
Мелькал свет карманных фонариков — механики проверяли заправку горючим.
— В детстве, совсем еще девчонкой, я мечтала о подвигах. И почему-то была уверена, что погибну как-нибудь трагически… Ты слушаешь меня, Нат?
— Да. А теперь?
— Потом все прошло. А сейчас… — Галя помедлила.
— Что сейчас?
— Я иногда опять чувствую себя девчонкой.
— Все это вздор. Через десять лет мы с тобой будем вместе вспоминать этот вечер.
— Не могу себе представить. Странно, почему? Я ведь так легко воображаю себе все, о чем думаю.
— Просто это еще очень не скоро.
— Странно… — повторила Галя.
— А талисман твой? — пошутила я.
— Я не верю в это.
— Кукла с тобой?
— Да. Но я беру ее просто потому, что она от Ефимыча.
— Сегодня пролетали «бостоны». Ты видела?
— Они вернулись без потерь. Всей девяткой.
Мне хотелось поговорить с Галей о рассказе, который она написала в наш полковой литературный журнал. Но что-то останавливало меня. Рассказ назывался «Кукла». О девушке-летчице, погибшей за Родину. После нее осталась только обгорелая кукла-талисман. Ясно, что Галя написала о себе. Зачем она это сделала? Нарочно, чтобы испытать судьбу?
Но я только спросила:
— А он в самом деле такой… хороший, твой Ефимыч? Я прочла рассказ.
Она ответила не сразу.