Вот подожгли один катер. Второй, третий… Стелется дым по воде. Жутко смотреть сверху на то, как они горят. Горят и упорно плывут вперед. А ведь там, на катерах, — люди.
Моряки… Они проезжали через наш поселок, веселые, крепкие парни. Заходили к нам знакомиться.
— Сестрички, встретимся на той стороне, в Крыму, — говорили они, прощаясь, и махали бескозырками из машины.
А Володя, молодой, еще безусый паренек, весь в татуировке, никак не хотел уезжать: уж очень понравилась ему Нина — мой штурман. Он без конца говорил ей что-то, обещая написать письмо, а она посмеивалась и торопила его:
— Иди, иди — вон машина твоя уезжает! Догонять придется!
Володя шел к машине, оглядываясь, и все повторял:
— Там увидимся, на той стороне!
Сначала он говорил это убежденно, но чем ближе подходил к машине, тем неувереннее становился его голос. Забравшись в кузов, он уже нерешительно спрашивал:
— Там, на той стороне, увидимся?..
На следующий день от него пришло письмо. Передал его какой-то артиллерист, приезжавший в наш поселок.
— «Братишки» шлют привет всем девчатам. Они готовятся к высадке, — сказал он.
Нина обрадовалась письму, хотела ответить, но адреса не оказалось. Да и какой там адрес, когда моряки готовились с боями высаживаться в Керчи…
И вот они горят. И ничем, ничем нельзя им помочь!
Я не могу оторвать глаз от одного катера. Охваченный огнем, он постепенно отстает от остальных, кренится набок.
Что там сейчас происходит? А может быть, на этом катере Володя?
Вспомнилось, как он, стоя в кузове грузовика, мял в руках свою бескозырку, сам этого не замечая, и нерешительно говорил:
«…на той стороне… увидимся?»
Я слышу Нину по переговорному аппарату, но не сразу понимаю, о чем она так взволнованно спрашивает:
— Наташа, они потонут? Неужели потонут?!
— Может быть, как-нибудь спасутся… — отвечаю ей, хотя совершенно ясно, что такой возможности нет.
Прожектор, который держал в своем луче пылающий катер, бросил его и переключился на другой. Наш самолет приближался к прожектору. Под лучом, низко нависшим над водой, плескались волны. В освещенной полосе клубился белый дым. Я всеми силами души ненавидела его, этот длинный скользкий луч, ползавший по заливу.
Внизу, у самого основания луча, ярко блестело зеркало.
— Целься в него!
— Я сначала две. Поберегу остальные, — сказала Ниночка.
Это она о бомбах. Она уже приготовилась нажать рычаг бомбосбрасывателя, как вдруг зеркало погасло. Видно, внизу испугались.
— Вон впереди — пулемет! Как раз строчит по катеру…
Пролетев еще немного, мы ударили по пулемету. Он замолчал. Зато прожектор, тот самый, опять вспыхнул. У нас были еще две бомбы, Нина специально их оставила, и мы, подкравшись к нему по возможности тихо, бросили на зеркало эти бомбы. Луч погас и долго потом не включался.
В других местах — то там то сям — прожекторы зажигались на короткое время, но быстро гасли. На всем побережье методически рвались бомбы. Это действовали наши «ПО-2».
Мы буквально висели над прожекторами, не давая им работать. Тогда немцы решили осветить десант сверху. Прилетели вражеские самолеты, повесили над заливом светящиеся авиабомбы. Стало светло как днем, и весь десант как на ладони…
А катера — все ближе и ближе к городу. Первые уже у самой пристани. Кинжальный огонь. Скрещиваются огненные трассы. Сейчас десантники будут прыгать в воду и высаживаться на берег, штурмом беря пристань. По вражеским позициям пробегает огненная волна: это дают последний залп наши «катюши».
В ту ночь морская пехота захватила часть города и соединилась с нашими войсками восточнее Керчи.
Потом, спустя некоторое время, мы все-таки встретились с моряками. На той, на крымской стороне. Но Володи среди них уже не было…
Женя Руднева
Впервые я увидела ее в Москве, в здании ЦК комсомола, где заседала отборочная комиссия. Она пришла вместе с другими студентками Московского университета. В то время Женя Руднева уже перешла на четвертый курс.
Меня поразили ее глаза — большие, серо-голубые, умные. Светлая коса вокруг головы, нежное лицо с легким пушком на коже, мягкие, медлительные движения.
Мы потом вместе учились в штурманской группе. На занятиях она всегда задавала вопросы: ей хотелось знать все до мелочей. И пожалуй, в полку не было штурмана лучше Жени, хотя до войны она не имела никакого отношения к авиации.
Сначала на фронте она была рядовым штурманом. Но уже через год ее назначили штурманом полка. Знания ее были бесспорны, однако на должность эту назначили ее с опаской: а вдруг не сумеет? Не отличалась Женя ни бравым видом, ни военной выправкой. Не умела ни бойко говорить, ни даже быть строгой.