Вчера в этом кресле сидел отец. Только вот камин тогда горел.
Ее подвели и поставили перед креслом. Она уткнулась лицом в волосы куклы и замерла, чувствуя, как по ней ползет взгляд обрюзглого — равнодушный и одновременно напряженный. Так в поместье крестьяне смотрели коров на ярмарке, гадая, будет с этой вот буренки толк или лучше не тратится?
— Ну, детка, рассказывай… — с фальшивым добродушием протянул обрюзглый.
Девочка молчала. Неожиданно мягко он коснулся пальцами ее висков, заставляя поднять голову… и вдруг резко ударил по щеке. Лицо вспыхнуло острой болью, из губ вырвался сдавленный стон.
— Говори! — потребовал обрюзглый.
— Сьер Арно… со всем уважением… — вдруг вмешался один из мышастых. — Девочка еще маленькая… Думаю, лучше вам сказать, о чем именно вы ее спрашиваете!
— Заткнись! Без тебя знаю! — процедил обрюзглый. — Ты, девчонка! Говори! С кем твой отец сговаривался против короля и герцога? Кому платил? С кем виделся? Где? Когда? Подробности? — новая пощечина обрушилась с другой стороны — голова девочки судорожно мотнулась.
— Сьер Арно, девочкой займутся те, кому положено. — вмешался второй мышастый, и в голосе его за внешней почтительностью слышалось раздражение.
— Да, не стоит вам руки пачкать! — влез второй — тон его уже даже не скрывал насмешку.
Обрюзглый Арно величественно поднялся и посмотрел на скорчившуюся у его ног девочку сверху вниз:
— Что тут скажешь… Дочь изменников, гнилое семя… Забирайте ее! — и он торжественно махнул пухлой ладонью.
Ее снова ухватили за шкирку и поволокли вслед за родителями.
Глава 13. Отбросы без будущего
— Какой столик был, говоришь? — не оглядываясь, равнодушным тоном спросила Крыска.
— Какой… столик? — судорожно моргнула Булка, пробуждаясь от воспоминаний.
— Где бумаги нашли. Против твоего отца. — все также не оглядываясь, повторила Крыска. С самого начала она как уселась на тряпки к Булке спиной, так и не повернулась ни разу.
— А… Маленький, золоченый, на кривых ножках. — послушно повторила Булка. — А что?
— Ничего. — Крыска по-прежнему не оглядывалась.
— Совершенно ничего. — подтвердил Чуч.
— Совсем-совсем. — заверил Пыря.
— Дальше что было? — отрывисто спросил Мартин — глядел он тоже в сторону.
— Отвезли в Дагонову башню. Тюремщик… говорил, что мама и папа в соседней камере. Но я их так и не видела. — покачала головой Булка.
— Били? — спросил Пыря.
Булка вздрогнула и кивнула, стукнувшись лбом о собственные коленки.
— И ты им, конечно же, все рассказала. — неприязненным тоном процедила Крыска.
— Я молчала. — безжизненно отозвалась Булка.
— Совсем? — Крыска покосилась через плечо.
— Ну, я же не знала, что можно рассказывать, а что — нет. Папа ни о чем таком не предупреждал.
— Больно было? — с голосе Пыри было искреннее сопереживание неоднократно битого.
— Какая разница, больно или нет? — неожиданно вскинулась Булка и лицо ее вдруг исказилось жуткой гримасой. В ней было все разом: ярость, боль, презрение, и чувство абсолютной униженности. — Я… я благородная сьёретта! Меня бить нельзя! Совсем!
— Ну да… — с неприятным смешком отозвалась Крыска. — Не то, что какую-то уличную отброску!
— Я вовсе не хотела тебя обидеть. — чопорным тоном ответила Булка. Таким тоном экономка в поместье обычно оповещала нерадивых горничных, что те будут уволены без рекомендаций.
Крыска обернулась и одарила Булку взглядом, обещающим муки пострашнее, чем в Дагоновой башне. Булка чуть растерянно хмыкнула: не ожидала она от девчонки с самого дна такой чувствительности к интонациям.
— Хватит, Крыска! — оборвал ее Мартин, подметивший этот обмен взглядами ничуть не хуже опытного придворного. — Не вся Оверния вокруг тебя пляшет.
— А вокруг нее? — Крыска именно что окрысилась — оскалила мелкие острые зубки, поглядывая на Булку, словно примериваясь укусить.
Мартин не ответил, со странной задумчивостью глядя Булке в лицо.
— Ч… что? — пробормотала та, растерявшись под этим пристальным взглядом настолько, что даже привычное «Что вам угодно, сьер?» вылетело у нее из головы. Может, потому, что этот мальчишка вовсе не сьер?
— Ничего… — он торопливо отвернулся. И решительно объявил. — Вокруг нее — тоже!
— О! Значит, я могу насвистеть моим торгашам, что блааародные перевороты переворачивать надумали? — возрадовался Пыря.
— Если сможешь это сделать так, чтоб они не сообразили, что это ты донес. — резко кивнул Мартин.
Про то, что за сведения еще и должны были хорошо заплатить, Мартин напоминать не стал. Напоминать Пыре про деньги было глупо и оскорбительно. В чем-в чем, а в деньгах он соображал лучше всех. Было в этом что-то даже издевательское, особенно если вспомнить купеческих сынков, сорящих тысячами совернов на гулянках. Дай хоть одну такую тысячу Пыре — и вся столица уже принадлежала бы ему!