Отец Яков Лазаревич:
— В письмах мало что писал: мать жалел очень. «У меня все нормально. Жив, здоров. Больше пишите о новостях в деревне. Как мы ждем здесь писем…» Вот и все. И приветы всей родне. А мне последнее письмо было: «Папа, у меня одна сейчас цель: выполнить долг и вернуться. Знайте все, Родину и вас не подведу». Вот так мы с ним по-мужски в последний раз поговорили…
Мать Валентина Александровна:
— Сон мне был, ой, какой сон. Говорят, сердце матери вещает. Сама теперь знаю. Может, когда он кровь свою пролил, моя-то мне в сердце и кинулась. Дерево у нас в палисаде стояло, старое уже, дуплистое, и вот мнится, что враз с него листва облетела, а только на вершине одно яблочко висит — качается. А не достать. А уж так оно мне мило, уж так надо мне его… Тянусь к нему, аж жилы рвутся, а оно все выше, да выше ветки поднимает, да вдруг как зашаталось, будто небо опрокинулось. Закричала я, проснулась: как сковало всю, а в сердце стучит: Коля, Колюшка! Тогда волос-то запепелило, а теперь уж что — седехонька стала.
В школе.
В кабинете литературы, в том классе, где классным руководителем Нина Ильинична Григорьева, на третьей парте от двери маленький самодельный вымпелок: «Здесь сидел Герой Советского Союза Николай Анфиногенов». Сюда водит Нина Ильинична теперь многих, рассказывает им о Коле:
— Вот, не думаем, что среди нас живут люди будущего, которые и смерть свою переживут, перемогут. А есть такие. Только вот смерти не надо. Войны не надо. Сыновьям жить, нам — учить их детей. Такая вот диалектика.
Какой был? Скромный, смешливый: все шутил. Высокий, я на него снизу вверх заглядываю: «Коль, плафоны бы в классе обтереть надо!» Смотришь, он уже и ветошь раздобыл. Так и был у нас нештатным завхозом. В производственной бригаде он и скотник, и пастух, и механизатор. В школе вел политзанятия, комсомольскую учебу. Заставлять его что-либо делать, просить два раза не надо было. А если похвалят, застесняется, стушуется: «Да что… Да зачем…» Покраснеет, замолчит. Бывало, начнем фотографироваться, его всем классом ищем, станет сбоку, ноги подогнет да еще полуотвернется.
Погиб… По сей день не верится. Ни мне, ни ребятам-одноклассникам. Возвращаются ребята со службы. Взрослые совсем. Мужчины. И девочки, смотрите, красивые какие. Вот уж сколько семей у нас новых народилось! И все в свой день счастья Коле нашему цветы несут, радость свою не расплесканную. У него силы черпаем, с ним счастьем делимся — значит, с нами он, мой ученик, наш Коля.
Классный руководитель бывшей 108-й группы СГПТУ-30 Кургана, где учился Николай Анфиногенов, Тамара Ивановна Анисимова, выступая на уроках мужества, говорит о своем ученике с материнской любовью и нежностью:
— Наш могучий Добрынюшка — вот как его звали. За доброту, за силу, за то, что все умел делать. Трактор знал досконально, водил машину, инструментами владел играючи, да они в его больших ладонях и казались игрушечными. Был за это он у нас помощником мастера группы. Каждый год из родного колхоза привозил благодарности за работу. Перед тем, как идти в армию, заработал больше пятисот рублей. Да и в наших конкурсах по профессии не раз занимал призовые места. Однажды, помню, заболел Коля. Подходит мастер: «Анфиногенов где?» Потом физорг: «Николу не видели — ему выступать»… Потом еще и еще кому-то понадобился он. Это неправда, что нет незаменимых: есть они, к счастью, и всем нужны. По традиции группы оставляют в училище памятные сувениры: вот в этих тренажерах многое Колиными руками смонтировано. Говорил он медленно и немного, но точно, обдуманно. Его мнение было законом для многих, если не для всех.
И еще хочу добавить: красивый был — высокий, смуглый, темноволосый, глаза распахнутые, взгляд прямой. А вот, видно, никто этого ему не успел сказать, так, чтобы он поверил. И вел он себя как-то по-взрослому, будто долг за собой числил и торопился его отдать сторицей… Но всегда отдавал больше, чем брал.
Жизнь человеческая — не кольцо судьбы, а скорее парабола, где высшая точка определяется не временем, а кратким моментом духовного взлета, который венчает жизнь подвигом. Это слова военного человека. Они о нашем Коле. Почтим его светлую память минутой молчания.
И встает весь зал. И тишина такая, что, кажется, слышно, как бьется чье-то сердце рядом. В такие вот минуты хорошо чувствовать себя частицей силы огромной и доброй, частицей Родины. Ведь если будет надо, все мы шагнем вперед, и метроном истории запишет удары наших сердец в одно большое сердце народа.
Жизнь окликает нас из невидимого строя часто, только мы порой не замечаем этого. Не замечаем и своего шага — вперед, в сторону, назад. Бежит, как знакомая речка, река по имени Жизнь, торопится наше время, торопимся и мы, стараясь не опоздать, не упустить, не отстать, и на весах совести не так уж часто взвешиваем свои дела, слова, поступки, мысли. Может, только под прямым лучом зрелости начинаем задумываться, для чего жили, что нажили, что прожили, кому задолжали, перед кем ответ держать надо бы. Но бывают моменты, когда эти вопросы колючим частоколом встают все сразу, и раздумывать некогда. Кто-то заставляет сердце замолчать, у кого-то оно просто разрывается, а кто-то делает последний, единственно верный шаг — вперед. Однажды в детстве прочла, что герой это тот, кто в последний момент делает именно то, что нужно. Так просто и так нелегко.