Да, это у меня, верно, в глазах потемнело. Кто бы мог сейчас подойти к моей камере? – и он снова погрузился в полузабытье.
Удивительное создание человек! Всецело упоенный счастьем, под гнетом непоправимой беды, в радости или в печали, неотступно думает он о любимом существе, неизменно ласкает милый образ. Ликует или скорбит его сердце, всегда оно томится по ласке, жаждет сочувствия!
Даже и сейчас Иаго неустанно думал о своей Нуну: ни горе, ни страдания, ничто не могло вытравить из его памяти, изгнать из сердца образ любимой.
Его никогда не покидал этот образ. Он страдал, душа его не знала покоя, но страдание это было так сладостно, что он не променял бы его ни на что в целом мире.
Из этого томительного забытья вывел его какой-то странный скрежет у стены под оконцем.
Иаго приподнялся, насторожился, – ненарушимая тишина царила вокруг.
Немного погодя шум повторился, и он услышал приглушенный шепот.
– Тише, тише ты, услышать могут! Иаго весь обратился в слух.
Кто бы это мог быть… в такой час? Что они там делают? – сердце бурно стучало в груди от какого-то неясного предчувствия.
А приглушенная возня у стены под окном все продолжалась. Он впился глазами в окно. Вдруг из стены бесшумно вынули большой камень и отогнули решетку от окна. Иаго приподнялся на колени. Он ясно различил двоих мужчин, медленно опускавших камень на землю. Они выпрямились и заглянули внутрь камеры.
– Кто там, православные? Помогите! – громким шепотом взмолился Иаго.
Неизвестные вздрогнули от неожиданности и переглянулись.
– Тс-с! Это мы! – тихо ответил один из них, подойдя ближе к окошку.
– Наши, православные! – едва сдерживаясь, шептал Иаго.
– Иаго, ты? – спросил снаружи неизвестный.
– Это – я, я! Но ты-то кто же?
– Слава твоей воле, святой Гиваргий! – произнес один из неизвестных, снял шапку и перекрестился.
– Ты не узнал нас, Иаго! – обратился он к узнику. – Я – Коба, твой побратим!
– Коба! – изумленно воскликнул Иаго! – Откуда ты, брат, как сюда попал?
– Потом все расскажу, а теперь собирайся, бежим отсюда! А ну, давай! – обратился Коба к товарищу. – Поскорей разберем стену!
– Развяжите мне руки, я помогу вам отсюда! – попросил Иаго.
– Да что ж это я? Ты ведь связан, – спохватился Коба. – Повернись к окну, я перережу веревки кинжалом.
Иаго с трудом поднялся на ноги, Коба просунул в окно кинжал и перерезал веревку на руках у узника.
– А теперь сам возьми кинжал, освободи и ноги!
Иаго потянулся за кинжалом, но онемевшие, затекшие от веревок руки не повиновались ему.
– Что с тобой, отчего не берешь? – нетерпеливо спросил Коба.
– Не могу, руки не действуют! – печально ответил Иаго.
– Отдохни, отдохни немного, руки окрепнут и сила к ним вернется. А ты что мешкаешь? – обратился он к товарищу.
Оба усердно принялись за работу с ловкостью, доказывающей, что не первый раз занимаются они таким делом.
Через несколько минут щель была настолько расширена, что они сумели через нее вытащить узника, и тут же, под стеной, принялись распиливать железные кандалы на его ногах.
Только успели они с этим покончить, как послышались шаги идущих в обход караульных.
– Идут! – прошептал Торгва, и все трое стали напряженно всматриваться в темноту.
Они ясно различили приближавшихся солдат. Штыки поблескивали при свете луны. Солдаты шли медленно, вразвалку, беспечно перешучивались и смеялись. Здесь они ниоткуда не ожидали опасности; ведь скала с этой стороны была, по их мнению, неприступной.
– Караульные! – прошептал Коба и достал из чехла ружье.
– Дайте и мне ружье, уложу хотя бы одного из них, а там будь что будет! – попросил Иаго. Он едва стоял на ногах, но зов свободы, ненависть к несправедливости и страх перед нечеловеческими муками удесятерили его силы.
– Не надо! – шепнул Торга а. – Зря погибнем. Лучше подадимся за угол и оттуда на них налетим. От неожиданности они собьются в кучу, передние сомнут задних… Убегут – хорошо, а нет… Их всего лишь пять человек. Что нам?!
– За скалу, за скалу! – послышался тихий, как дуновение ветерка, шопот Кобы, и все трое мгновенно исчезли за выступом скалы.
Отряд тяжело ступал подкованными железом сапогами. Все ближе подходили они к трем товарищам, которые поджидали их, сжимая кинжалы в руках и сурово сдвинув брови.
Стена скрывала их от солдат, но и без укрытия невозможно было разглядеть как бы сросшихся со скалой самоотверженных друзей.
Ночь была восхитительная – спокойная, светлая, даже ветер не шелестел, казалось, будто природа ласково убаюкивала своих детей, а луна выглянула только ради того, чтобы вдоволь налюбоваться этой безмятежной красотой. Вдалеке стонал бессонный соловей, время от времени повторяя свои ласково-тоскующие призывы.