Рeшив наконец дать рукопись мою человeку, который должен ею прельститься и приложить всe старанiя, чтобы она увидeла свeт , я вполнe отдаю себe отчет в том , что мой избранник (ты, мой первый читатель), -беллетрист бeженскiй, книги котораго в СССР появляться никак не могут . Но для этой книги сдeлают , быть может , исключенiе, -- в концe концов , не ты ее писал . О, как я лелeю надежду, что несмотря на твою эмигрантскую подпись (прозрачная подложность которой ни для кого не останется загадкой), книга моя найдет сбыт в СССР! Далеко не являясь врагом совeтскаго строя, я должно-быть невольно выразил в ней иныя мысли, которыя вполнe соотвeтствуют дiалектическим требованiям текущаго момента. Мнe даже представляется иногда, что основная моя тема, сходство двух людей, есть нeкое иносказанiе. ?то разительное физическое подобiе вeроятно казалось мнe (подсознательно!) залогом {150} того идеальнаго подобiя, которое соединит людей в будущем безклассовом обществe, -- и стремясь частный случай использовать, -- я еще соцiально не прозрeвшiй, смутно выполнял все же нeкоторую соцiальную функцiю. И опять же: неполная удача моя в смыслe реализацiи этого сходства об яснима чисто соцiально-экономическими причинами, а именно тeм , что мы с Феликсом принадлежали к разным , рeзко отграниченным классам , слiянiе которых не под силу одиночкe, да еще нынe, в перiод безкомпромисснаго обостренiя борьбы. Правда, мать моя была из простых , а дeд с отцовской стороны в молодости пас гусей, -- так что мнe самому-то очень даже понятно, откуда в человeкe моего склада и обихода имeется это глубокое, хотя еще невполнe выявленное устремленiе к подлинному сознанiю. Мнe грезится новый мiр , гдe всe люди будут друг на друга похожи, как Герман и Феликс , -- мiр Геликсов и Ферманов , -мiр , гдe рабочаго, павшаго у станка, замeнит тотчас , с невозмутимой соцiальной улыбкой, его совершенный двойник . Посему думаю, что совeтской молодежи будет небезполезно прочитать эту книгу и прослeдить в ней, под руководством опытнаго марксиста, рудиментарное движенiе заложенной в ней соцiальной мысли. Другiе же народы пущай переводят ее на свои языки, -американцы утолят , читая ее, свою жажду кровавых сенсацiй, французам привидятся миражи Содома в пристрастiи моем к бродягe, нeмцы насладятся причудами полуславянской души. Побольше, побольше читайте ее, господа! Я всецeло это привeтствую. {151}
Но писать ее нелегко. Особенно сейчас , когда приближаюсь к самому, так сказать, рeшительному дeйствiю вся трудность моей задачи является мнe -- и вот , как видите, я отвиливаю, болтаю о вещах , мeсто коим в предисловiи к повести, а не в началe ея самой существенной, для читателя, главы. Но я уже об яснял , что, несмотря на разсудочность и лукавство подступов , не я, не разум мой пишет , а только память моя, только память. Вeдь и тогда, то-есть в час , на котором остановилась стрeлка моего разсказа, я как бы тоже остановился, медлил , как медлю сейчас , -- и тогда тоже я занят был путанными разсужденiями, не относящимися к дeлу, срок котораго все близился. Вeдь я отправился в путь утром , а свиданiе мое с Феликсом было назначено на пять часов пополудни; дома мнe не сидeлось, но куда сбыть мутно-бeлое время, отдeлявшее меня от встрeчи? Удобно, даже сонно, сидя и управляя как бы одним пальцем , я медленно катил по Берлину, по тихим , холодным , шепчущим улицам , -- и все дальше, дальше, покуда не замeтил , что я уже из Берлина выeхал . День был выдержан в двух тонах , -- черном (вeтви деревьев , асфальт ) и бeлесом (небо, пятна снeга). Все продолжалось мое сонное перемeщенiе. Нeкоторое время передо мной моталась большая, непрiятная тряпка, которую ломовой, везущiй что-либо длинное, нацeпляет на торчащiй сзади конец , -- потом это исчезло, завернуло куда-то. Я не прибавил хода. На другом перекресткe выскочил мнe наперерeз таксомотор , со стоном затормозил и так как было довольно склизко закружился винтом . Я невозмутимо проeхал , будто плыл по {152} теченiю. Дальше, женщина в глубоком траурe наискось переходила мостовую передо мной, не видя меня; я не гукнул , не измeнил тихаго ровнаго движенiя, проплыл в двух вершках от ея крепа, она даже не замeтила меня, -- беззвучнаго призрака. Меня обгоняло любое колесо; долго шел , вровень со мной медленный трамвай, и я уголком глаза видeл пассажиров , глупо сидeвших друг против друга. Раза два я проeзжал плохо мощеными мeстами, и уже появились куры: расправив куцыя крылья и вытянув шею, перебeгали дорогу (а может быть это было не тогда, а лeтом ). Потом я eхал по длинному, длинному шоссе, мимо жнивьев испещренных снeгом , и в совершенно безлюдной мeстности автомобиль мой как бы задремал , точно из синяго сдeлался сизым , постепенно замер и остановился, и я склонился на руль в неиз яснимом раздумьe. О чем я думал ? Ни о чем , или о глупостях , я путался, я почти засыпал , я в полуобморокe разсуждал сам с собой о какой-то ерундe, вспоминал какой-то спор , бывшiй у меня когда-то с кeм -то на какой-то станцiи, о том , можно ли видeть солнце во снe, -- и потом мнe начинало казаться, что кругом много людей, и всe говорят сразу и замолкают , и дав друг другу смутныя порученiя, беззвучно расходятся. Погодя я двинулся дальше и в полдень, влачась через какую-то деревню, рeшил там сдeлать привал , -- ибо даже таким дремотным темпом я оттуда добирался до Кенигсдорфа через час не болeе, а у меня было еще много времени в запасe. Я долго сидeл в темном и скучном трактирe, совершенно один , в задней какой-то комнатe у большого {153} стола, и на стeнe висeла старая фотографiя: группа мужчин в сюртуках , с закрученными усами, при чем кое-кто из передних непринужденно опустился на одно колeно, а двое даже прилегли по бокам , и это напоминало русскiя студенческiя фотографiи. Я выпил много воды с лимоном и все в том же до неприличiя сонном настроенiи поeхал дальше. Помню, что через нeкоторое время, у какого-то моста, я снова остановился: старая женщина в синих шерстяных штанах , с мeшком за плечами, хлопотала над своим поврежденным велосипедом . Я, не выходя из автомобиля, дал ей нeсколько совeтов , совершенно впрочем непрошенных и ненужных , а потом замолчал и, опершись щекой о ладонь, а локтем о руль, долго и безсмысленно смотрeл на нее, -- она все возилась, возилась, но наконец я перемигнул , и оказалось, что никого уже нeт , -- она давно уeхала. Я двинулся дальше, стараясь помножить в умe два неуклюжих числа, неизвeстно что означавших и откуда выплывших , но раз они появились, нужно было их стравить, -- и вот они сцeпились и разсыпались. Вдруг мнe показалось, что я eду с бeшеной скоростью, что машина прямо пожирает дорогу, как фокусник , поглощающiй длинную ленту, -- и тихо проходили мимо сосны, сосны, сосны. Еще помню: я встрeтил двух школьников , маленьких блeдных мальчиков , с книжками, схваченными ремешком , и поговорил с ними; у них были непрiятныя птичьи физiономiи, вродe как у воронят , и они как будто побаивались меня и, когда я от eхал , долгое время глядeли мнe вслeд , разинув черные рты, -один повыше, другой пониже. {154} И внезапно я очутился в Кенигсдорфe, взглянул на часы и увидeл , что уже пять. Проeзжая мимо краснаго зданiя станцiи, я подумал , что может быть Феликс запоздал почему-либо и еще не спускался вон по тeм ступеням мимо того автомата с шоколадом , -- и что нeт никакой возможности установить по внeшнему виду приземистаго краснаго зданiя, проходил ли он уже тут . Как бы там ни было, поeзд , с которым велeно было ему прieхать в Кенигсдорф , прибывал в без пяти три, -значит , если Феликс на него не опоздал ...
Читатель, ему было сказано, выйти в Кенигсдорфe и пойти на сeвер по шоссе до десятаго километра, до желтаго столба, -- и вот теперь я во весь опор гнал по тому шоссе, -- незабываемая минута! Оно было пустынно. Автобус ходит там зимой только дважды в день, -- утром и в полдень, -на протяженiи этих десяти километров мнe навстрeчу попалась только таратайка, запряженная пeгой лошадью. Наконец , вдали, желтым мизинцем выпрямился знакомый столб и увеличился, дорос до естественных своих размeров , и на нем была мурмолка снeга. Я затормозил и оглядeлся. Никого. Желтый столб был очень желт . Справа за полем театральной декорацiей плоско сeрeл лeс . Никого. Я вылeз из автомобиля и со стуком сильнeе всякаго выстрeла захлопнул за собою дверцу. И вдруг я замeтил , что из -за спутанных прутьев куста, росшаго в канавe, глядит на меня усатенькiй, восковой, довольно веселый -- -