Глава первая. Наедине с болью.
В квартиру я зашла, из последних сил открыв дверь. Ключ шумно повернулся в замочной скважине, и я на секунду замерла. Затаив дыхание, я потянула ручку на себя. Аккуратным, легким шагом я ступила за дверь. Сейчас мне снова нужно было натянуть маску довольной жизнью любящей матери, которая совсем не устала за долгий, полный унижений и страха день.
За последние три года я научилась бесшумно раздеваться, бесшумно снимать обувь и даже бесшумно принимать душ. Я научилась плакать без слез. Я научилась прятать синяки и ссадины так, чтобы сын этого не видел. Я научилась врать так, чтоб мама не узнала, почему я пропадаю целыми сутками. И сейчас, чтобы не нарушить такой чуткий сон моего сына, я на цыпочках пробиралась в ванную.
На стене комнаты висело небольшое зеркало, засиженное мухами. Я не могла вспомнить, когда последний раз смотрелась в него. Маленькой площади зеркала было достаточно для того, чтоб отразить часть моего обнаженного тела. Мои ключицы и шея сегодня особенно сильно гудели, напоминая о том, насколько непростой день выдался.
«Ты так похудела. Словно скелет. Кожа до кости» - пронеслись в голове мамины слова. Помню, как в первый год после рождения сына я мечтала услышать это. Удивительно, как может поменяться жизнь, как судьба может легким движением невидимой руки спутать все карты. Я затащила свое худое, изможденное тело в ванную, задвинула потускневшую шторку и прокрутила вентиль.
Холодные струи воды ударили, словно остро заточенные ножи. Внезапная боль и обжигающий холод подействовали на меня, как вытрезвитель на алкоголика. Нельзя жалеть себя, нельзя останавливаться. Все еще впереди, нужно только потерпеть, и все образуется. Терпеть, терпеть, терпеть…
Аккуратно приоткрыв дверь спальни, не включая свет, я дошла до своей кровати. На ней, посапывая, спал мой сынок – последний лучик надежды в этом прогнившем мире.
- Мама? Ты пришла? – пробормотал он сквозь сон.
Я ничего не ответила. Мои глаза были полны слез, а в горле стоял комок. Он не должен услышать мой дрожащий голос, не должен просыпаться. Покрепче прижав к себе сына, я закрыла глаза и попыталась уснуть. Прошло около получаса, когда я обнаружила, что все еще не провалилась в сладкое забытье. Мои тревожные, нехорошие мысли блуждали. Я невольно анализировала события из прошлого, не понимая, в какой момент все пошло под откос.
С соседней кровати я услышала храп мамы. Она перевернулась на спину и теперь потрясала квартиру звуками, больше напоминающими рычание дикого зверя. Я замерла, прислушиваясь к сыну. Но Матвей спал, игнорируя раздражающие вибрации.
Когда мне было семнадцать, и я заканчивала школу, именно мама отговорила меня от поступления в колледж. На университет денег у нас не было, но я, стремясь получить любое образование, отчаянно рвалась в любое учебное заведение. Тогда я хотела вырваться из уз бедности, стать успешной швеей, а потом – кто знает – модельером, дизайнером…
- Зачем тебе это надо? У нас на ферме полно работы – коров доить, скот пасти. Работать надо, работать! Я не сбираюсь тебя еще три года на своем горбу тащить!
Тогда мы еще не знали о том, что я в положении. Помню, как во время выпускных экзаменов мне стало плохо. Голова закружилась, весь мир превратился в пеструю карусель. В сознание я пришла уже в светлом холле школы, куда меня вынес фельдшер. Он стоял надо мной с ваткой, пропитанной нашатырным спиртом. Рядом со мной сидела мама. Я не увидела на ее лице ни восторга, ни облегчения, что я пришла в сознание. Она лишь кинула на меня сердитый взгляд из-под нахмуренных бровей. Кажется, в тот день ее морщинка на переносице стала еще глубже, превратилась в настоящий овраг.
- Нагуляла… Все-таки… Я так и знала! – процедила она сквозь сжатые до ниточек губы.
Чутье мамы тогда не подвело – она заставила меня пойти в больницу, где ее подозрения подтвердились. Сама я не замечала очевидных признаков моего положения – стресс от экзаменов и постоянные ссоры с мамой давали о себе знать. Нервное истощение – то, на что я писывала в тот период все проблемы со здоровьем.
Я прекрасно помню, как с моих двенадцати лет мама выказывала мне свое недоверие и делилась страхами, связанными с моей возможной беременностью. Я была подростком, и не до конца понимала, почему она это делает. Однако сейчас, когда я сама стала матерью, когда мне приходится ежедневно вести бой во взрослой жизни, до меня стало доходить. Содержать ребенка – сложно. Содержать особенного ребенка – непосильная задача для бедняков вроде нас.
Папаша самоустранился на следующий же день после известия о моей беременности. Друзья путались в показаниях – одни говорили, что его призвали в армию, другие – что он улетел по работе на крайний север, а третьи лишь отмалчивались, стыдливо обводя меня взглядом. Тем летом я так и не выяснила, куда же он исчез. Мама упрекала меня, требовала найти его, но вскоре успокоилась. Мой отец поступил так же в свое время. Его я никогда не видела, хотя очень хотела.