Если бы я не чувствовала, что внутри меня развивается жизнь, если бы не ощущала движения моего сына, я бы не пережила то лето. Марк был моей первой любовью, первым мужчиной, которому я смогла поверить. Смогла, и возненавидела себя за это. Будучи подростком, я отчаянно пыталась побороть внушенную матерью парадигму: «Все мужики – козлы», «Поматросит и бросит». К сожалению, у меня это получилось.
С тех пор миновало уже семь долгих лет. Марк так и не объявился, и Матвей воспитывался семье, состоящей из двух женщин – меня и моей мамы. После рождения сына я не пошла в суд, не стала требовать прокурора отправить приставов для получения денег от нерадивого папаши. Мне едва исполнилось 18, во мне играла гордость и необузданное желание наконец доказать моей матери, что я сама могу справиться с проблемами.
И сейчас мой Матвей, точная копия своего отца, спал, прижавшись ко мне спиной. Сегодня его сон был удивительно хорош – судороги не будили его, не заставляли в ужасе и поту искать мои руки среди одеяла и подушек. В такие моменты казалось, что болезнь отступила, что мой малыш наконец может чувствовать себя здоровым. Но из раза в раз иллюзия рассеивалась, и новый день встречал нас новой порцией судорог, боли и слез.
Мне было тяжело признаваться себе, что рядом с сыном я все еще чувствовала непреодолимую тоску и одиночество. И стыдно было осознавать, что спустя семь лет мне все еще снился Марк. В этих снах мы проводили время вместе, гуляя по набережной, обмениваясь шутками и поедая холодное эскимо. Все ощущалось так легко, словно мне снова семнадцать, и вся жизнь впереди. Из этих сладких снов меня вырывал голос матери, снова чем-то недовольной, плач Матвея, или громкие шаги соседей сверху.
Глава вторая. Безысходность.
Когда мне в лицо из приоткрытой шторы ударил луч света, я поняла, что мне все же удалось ненадолго уснуть. Мне виделось что-то тревожное, мрачное, обволакивающее непреодолимой тоской и звенящим ужасом. Но с утренними лучами этот кошмар рассеялся, и я обнаружила себя на кровати, крепко сжимающую Матвея в объятиях.
Сын заворочался. Наверное, свет потревожил и его. Из кухни был слышен какой-то шум. Мама снова встала раньше всех и уже готовила нам завтрак. Моя мама – человек с невыносимо тяжелым характером. Но стоит отдать ей должное – она вела быт в нашей небольшой квартирке, ухаживала за Матвеем и в целом, что называется, прикрывала тыл.
Взглянув в глаза сына, которые он едва открыл, я вспомнила, насколько была счастлива. Мой маленький мальчик, который с трудом мог ходить, был для меня смыслом жизни и стимулом двигаться вперед. Он нуждался во мне, как никто другой, и это осознание не давало мне опустить руки. Если не я, то кто позаботится о Матвее?
Когда он только родился, ни мы с мамой, ни врачи не заметили ничего необычного. Помню, как на подкорке сознания я ощущала тревогу: «Что-то не так. Что-то не так с моим сыном». Дежурная акушерка меня тогда успокаивала: «Не боись, мамаша. Ты молодая, сынок у тебя, вон – богатырь!». Но несколько последующих лет это предчувствие чего-то плохого не покидало меня. Как выяснилось, не зря.
Матвею было три года, когда больницы, аппараты и капельницы стали частью нашей жизни, а врачи и медсестры превратились в членов семьи. Мама тогда продала старенькую «девятку», оставшуюся как память о ее брате. Врачи в нашем провинциальном городе не смогли поставить точный диагноз – путались, назначали новые анализы, исследования, выписывали направления. Мы были вынуждены отправиться в столицу.
Спустя полгода мучительных скитаний, тревожного ожидания и замирающего сердца, педиатр выдал нам заключение. В нем черными, мелкими буквами было написано: «Боковой амиотрофический склероз». Врач сказал, что случай Матвея удивителен – такая болезнь обычно встречается у стариков, детям ее не диагностируют. А значит, надежных методов терапии для детей не существует.
Из больницы я вышла с упавшим сердцем. Вылечить этот недуг – непосильная задача для нашей медицины. Все, что могли предложить доктора – массажи, уколы, гимнастика – лишь временно могло облегчить состояние моего сына. А мне оставалось каждый день наблюдать, как его мышцы работают все хуже, судороги посещают все чаще. Однажды он уже не сможет самостоятельно глотать пищу, потом – дышать, и его сердце, которое тоже является мышцей, перестанет биться.