С недавних пор ее стала заботить дальнейшая судьба любимицы. Низкое происхождение исключало возможность достойного брака, а видеть Аннушку замужем за каким-нибудь писаришкой императрице не хотелось. К тому же щедрое приданое, на которое она бы не поскупилась, могло привлечь многих охотников до чужого добра. Мысль о соединении с богатым стариком показалась Екатерине привлекательной. Аннушка сразу же вспрыгивала на высокую общественную ступень, и через несколько лет, на которые природа продлит жизнь старика, девушка будет иметь прекрасную возможность распорядиться собственной судьбой. Ну а то, что у Аннушки могли быть на этот счет свои намерения, Екатерину ничуть не заботило. Она пребывала на такой высоте, где понимались только собственные чувства, все же остальное рассматривалось с точки зрения целесообразности.
— Подойди ближе, дитя мое, — ласково проговорила императрица в ответ на церемонный реверанс Аннушки. — Что это ты раскраснелась, или румян переложила?
— Упаси Господь, я их не пользую. Просто очень спешила к вашему величеству.
Государыня усмехнулась:
— А мое величество так давно ушло из девичества, что приходится краситься. Иначе кто глянет на старуху?
Аннушку вовсе жаром окатило.
— Полно на себя наговаривать. У вас кожа да зубки — девушкам на зависть. О стати же и говорить не надо.
— Не надо, коли глаза есть, тем паче им теперь вон какой снаряд помогает, — Екатерина указала на очки. — У тебя сердечко доброе, всем усладить готово, токмо в усладе сей своя горечь. Возьми-ка лучше книжицу, ту, в синем сафьяне, да почитай с закладки.
Закладка открывала пьесу, которая не так давно представлялась в дворцовом театре. Называлась пьеса «Преданная любовь». В ней говорилось, как выданная за старца девушка стойко противостояла обольщению молодого офицера Повесова и сохранила супружескую верность. Аннушка хорошо помнила свою роль и читала, почти не заглядывая в книжку. Скоро она полностью вошла в образ и заключительный, обращенный к мужу монолог произнесла со слезами на глазах:
Екатерина отерла глаза платочком и задумчиво проговорила:
— Сколь удивительна такая жертвенность в молодой девушке. Жаль, что она проявляется только в пиесах.
— Но это не так! — горячо воскликнула Аннушка, которая, должно быть, единственная во дворце осмеливалась возражать императрице столь откровенным образом. — Я бы себя нисколечко не пожалела, кабы маменьку возвернуть или вашему величеству какое угождение сделать.
— Маменька — другое дело. А ты представь себе статного молодого красавца…
Аннушке тотчас же привиделся кадет Павлуша, с которым пришлось играть в пьесах, его горящие глаза и прикосновения, от чего брала оторопь и бросало в дрожь. Она с усилием прогнала наваждение и обратилась к словам императрицы.
…и какого-нибудь старика, тянущего к тебе костлявые руки. Просто ли не прельститься? — закончила мысль Екатерина.
Аннушка подумала и сказала:
— Ежели старик богом отдан, то что тут говорить? Сей крест нести надобно и об ином не помышлять.
Екатерина притянула ее к себе.
— Я в твои годы была не столь тверда. Впрочем, это ведь токмо слова, никто не знает, как на самом деле повернется.
— Я знаю, — тихо, но твердо проговорила Аннушка.
— Посмотрим, — загадочно сказала императрица и попросила напомнить о тех, кто играл с нею в пьесе.
— Иван Афанасьевич Дмитревский и Павлуша Нащокин из кадетского корпуса… — произнося последние слова, девушка запнулась и заметно покраснела.
Екатерина, конечно, заметила это смущение и прибавила:
— Твой кадет нынче произведен в офицеры. Надеюсь, что сие добавит ему искренности на завтрашнем представлении.