– Донато… Я должна была это сделать, – её голос дрожал, но в нем звучала убежденность, которой я боялся больше всего.
– Всегда говорил, что ты сильная девочка, – прохрипел Моретти, его взгляд потух окончательно. И в этот момент, услышав его предсмертный хрип, я понял, насколько глубока была ложь.
Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как ноги ведут меня по инерции.
– Зачем, Изабелла? Зачем ты это сделала? – в моем голосе не было упрека, только глухая, пульсирующая боль. Какая-то часть меня все еще надеялась, что это ошибка, кошмар, что она сейчас скажет, что всё не так, как кажется, что нож – это реквизит, а кровь – ненастоящая.
Изабелла сильнее сжала нож в руке.
– Я не могла по-другому, – сказала она, и в её тоне появилась твердость, которая оборвала последние остатки моей наивной надежды. – Этот мир… Он должен принадлежать мне. Ты не понимаешь, Донато. Я давно всё спланировала, ещё с нашей первой встречи в том доме. Сначала отец, потом ты... Ты должен был быть отвлекающим фактором, и, как видишь, это сработало.
Я молчал, не в силах поверить своим ушам. Слушаю эту сумасшедшую исповедь, в которой она, моя любимая, рассказывала, как годами плела сети лжи и интриг, как использовала меня, чтобы подавить своего отца и захватить власть. Все мои чувства к ней, все эти иллюзии, которым я так упрямо верил, стали пеплом.
– Ты использовала меня? – мой голос прозвучал неестественно тихо, почти как шепот, наполненный недоверием и горечью.
Я припомнил то первое, случайное столкновение. На кладбище. Я, опустошенный, скорбящий, хоронил Сальваторе. И вдруг – она. Идеальная, словно сошедшая со страниц романа. Помню, как поразился её доброте, её пониманию. Как она умело ловила каждое моё слово, как умело подталкивала меня к определённым мыслям. Тогда я принял это за искреннее сочувствие. Теперь же…
– Ты помнишь, Донато, наше первое свидание? – её голос стал чуть мягче, но холод в нём остался. – Ты думал, это было совпадение? Я знала, кто ты. Я знала о твоей семье, о твоей боли. Я увидела в тебе идеальный рычаг. Ты был настолько поглощён своей местью, своей скорбью, что стал простым инструментом в моих руках.
Её слова ударили сильнее, чем любой удар. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.
– Ты играла со мной всё это время? – это был уже не вопрос, а констатация страшной, необратимой правды.
– Играла? – она усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого. – У меня была цель, Донато. Цель, которую я достигала, используя все доступные средства. Ты был самым ценным из них. Твоя сила, твоя верность… Всё это можно было обратить в мою пользу. Ты думаешь, я влюбилась в тебя? Не смеши меня. Я испытывала лишь… определённую привязанность. Как можно испытывать нежные чувства к существу, которое ты планируешь уничтожить?
Она сделала шаг назад от скульптурной группы — она была искусно изображена на старинной итальянской фреске, где ангелы пили кровь.
– Это было не планирование, Донато, а стратегическая необходимость. Я видела, как ты влюбляешься, как доверяешь мне. Каждый твой вздох, каждое твоё слово – всё это анализировалось. Каждый твой шаг – учитывался. Ты был как пешка, которую я осторожно передвигал по шахматной доске. И сейчас…
Она подняла нож, окровавленное лезвие тускло блеснуло в свете камина.
– …Настал твой конец. Ты был нужен мне, чтобы разделаться с отцом. Теперь, когда он мёртв, ты тоже лишний. Власть должна быть моей. Без компромиссов. Без старых счетов.
Её взгляд стал решительным, железным. В нём не было и тени той Изабеллы, которую я знал и любил. Была лишь холодная, безжалостная правительница, готовая на всё ради своих амбиций.
– Ты ошиблась, Изабелла, – прошептал я, чувствуя, как внутри меня начинает пробуждаться нечто древнее, нечто, что никогда не могло умереть. – Ты думала, что управляешь мной, но ты лишь пробудила зверя. Ты играла с огнём, и теперь ты обожжёшься. Ты думала, я ничего не замечу? Все эти месяцы я был слеп, да? Ты просчитала всё, кроме одного – меня.
Я чувствовал, как ярость поднимается во мне, вытесняя боль и разочарование, заполняя собой каждую клеточку моего существа. Это была не та ярость, что гнала меня к мести за семью. Это была ярость предательства, ярость обманутого.
Она усмехнулась, и эта усмешка была подобна трещине, пошедшей по хрупкому стеклу.
– Ты всегда был таким предсказуемым, Донато. Слишком мягким. Я знала, что ты придёшь. Я знала, что ты будешь в ярости, но я была готова к этому, – она шагнула ко мне ещё ближе.