«И вправду — зачем?» — раздумывает Лушка, но тут же слышит громкий голос сестры Ирины:
— Сатанинские речи говорит этот человек! Чего, его слушать? Идемте, братья и сестры, не будем смущать дух соблазнами бесовскими…
И первая встает, шагает к дверям, потянув за собой Лушку:
— Идем живее…
Люди по одному, по двое отходят от стола, исчезают в раскрытой двери.
— Луша! Постой-ка, — окликает Вера и встает у них на дороге. — Нам с тобой особо поговорить надо.
— Не о чем ей с вами говорить, — обрезает сестра Ирина и строго взглядывает на Лушку: — Аль мало еще тебе от них несчастий случилось? Смотри, сестра, выбор правильный делай. Заманят, а там — и за решеткой окажешься. Доброго-то чего ждать от них, аль забыла?
— Глупости вы говорите! — хмурится Вера. — Следствие пока приостановили, был у нас на шахте их работник. Надо только, чтобы Луша всю правду рассказала…
— Вот, вот, — оживает сестра Ирина. — Правду-то скажи, а за нее — страдай потом безвинно…
Сама между тем вслушивается в разговор Кораблева и Тимофея Яковлевича. Очень уж не нравится ей, как спокойно и мирно беседуют они. И человек шесть-семь из братьев и сестер окружили их, слушают со вниманием и любопытством.
«Узнать надо потом, о чем они толкуют», — решает она и резко тянет Лушку за рукав:
— Идем, идем! Ждут нас…
Со злорадной улыбкой взглядывает в лицо Веры, когда Лушка, опустив голову, шагает к двери.
Доро́гой она мало разговорчива, а подходя к дому, хмурится.
— Хитро, ироды, плетут сети… Но нас голой рукой не возьмешь. Сумели-таки, выследили. Есть, значит, среди наших какой-то Каин-предатель. И время и место моления точно узнали… Неужели Тимофей? Что-то подозрение у меня на него…
И хмуро качает головой: не дают ей покоя тревожные, безрадостные мысли. Нет, не случайно этот седой благообразный старик с такой внимательностью расспрашивал ее, сестру Ирину, об образе жизни Филарета в последние дни. Все докапывался, когда тот приходит, надолго ли, остается ли в их доме ночевать.
«Надо сказать Филарету об этом, — решает сестра Ирина. — Не выведи Иуду из своего стада — много грехов примет на душу».
Но Тимофей Яковлевич далек от мысли выдать Филарета милиции. Расспросы сестры Ирины вызваны заботой о чистоте рядов братьев и сестер. Донеслось до него, что сожительствует их пресвитер Филарет с какой-то приезжей девицей. К тому же, ввел грешницу в дом одной из сестер, не заботясь о том, что та может оказаться тайным соглядатаем.
Как мужчину, Тимофей Яковлевич понимает Филарета, клюнувшего на приманку в виде молодой полнотелой бабы. Старость-то не за горами, а жадное мужское сердце все еще хочет объять необъятное. Но, придерживаясь последние годы строгой нравственности, Тимофей Яковлевич не хочет закрывать глаза на слишком смелые и необдуманные шаги Филарета. Решившись на крупный разговор с Филаретом, он и собирает исподволь факты.
Вернувшись домой с неудачного молитвенного собрания, Тимофей Яковлевич с удивлением узнает от жены, что Филарет уже здесь.
«Сам господь хочет, чтобы мы поговорили, привел Филарета именно ко мне», — настороженно думает он.
— Один? — коротко спрашивает свою безропотную, послушную жену Тимофей Яковлевич. Та молча кивает.
Не стал спешить с разговором Тимофей Яковлевич, хотя и верил в то, что все идет так, как хочет господь. Многого он еще не знал, а оскорблять подозрениями душу брата во Христе считал недостойным. И все же, продолжая размышлять о тех фактах, которые удалось узнать, Тимофей Яковлевич все больше укрепляется в своем решении: быть открытому разговору с Филаретом. И откладывать объяснение нельзя: не сегодня-завтра обо всем узнают остальные братья и сестры, и разве это будет способствовать укреплению единства их рядов?
«Надо!» — кивает сам себе Тимофей Яковлевич и решительно идет в чулан, где находится Филарет. Обычно здесь, в чулане, приспособленном под летнюю комнату, собираются братья и сестры во Христе, когда они бывают у Тимофея Яковлевича.
Филарета он видит не сразу, не найдя на привычном месте переносную электрическую лампочку со шнуром. Лишь проследив на ощупь, куда идет шнур, Тимофей Яковлевич понимает, где скрывается гость. Тот обосновался в чулане по-хозяйски, отгородив ящиками и завесив половиками дальний угол.