В тайнике светло. Филарет полулежит, вытянув руку с евангелием, и читает.
«У человека неприятности… Ждут разные допросы в милиции, едва его обнаружат, а он укрепляет дух божественным писанием», — со сложным чувством уважения и радости думает Тимофей Яковлевич, и сразу мелким, ненужным кажется ему весь задуманный разговор. Противится душа обвинять в чем-то постыдном этого, хмуро склонившегося над святой книгой, человека.
Но, приглядевшись, Тимофей Яковлевич неприятно морщится: Филарет спит, и книга вот-вот упадет из его рук. Тимофей Яковлевич пытается осторожно забрать евангелие, Филарет, встрепенувшись, открывает глаза и вскакивает:
— А-а, это ты, брат, — облегченно произносит он, узнав хозяина. — Что нового там? Все хорошо закончилось?
Тимофей Яковлевич, помолчав, тихо и скупо рассказывает о неудавшемся собрании, размышляя о том, с чего начать неприятное объяснение. Филарет сам помогает ему.
— Там была женщина с сестрой Ириной, — говорит он, равнодушно зевнув. — Ее не остановил никто? Ушла она домой?
— Ушла, — хмурится Тимофей Яковлевич. — О ней-то, брат, и хочу я говорить. Разные толки идут среди наших. Кто она такова?
Голос его звучит жестко и строго, но Филарет, усмехаясь, отвечает:
— В допросах, брат Тимофей, не нуждаюсь. Все во имя господа нашего и для него делается. А слухи…
— Не криви душой, брат, — повышает голос Тимофей Яковлевич. — Не позорь перед господом седины мои. Известно мне, кто она такова…
В наступившем молчании резко хлопает закрываемая Филаретом книга. Он отбрасывает ее на лежанку и встает, все с той же легкой усмешкой глядя на хозяина.
— Дела каждого из нас — не тайна для всевышнего. Господу угодно, чтобы еще одной сестрой стало больше в нашей общине. К этому и готовлю Лукерью…
И оттого, что обоим откровенно ясна фальшь этого оправдания, они неловко отводят глаза друг от друга.
— Нехорошо, — качает головой Тимофей Яковлевич. — Ох, как нехорошо…
Филарет шагает к нему.
— Ладно, брат, — миролюбиво произносит он, кладя руку на плечо Тимофею Яковлевичу. — Подумаю о твоих словах… Кстати, жить мне у вас придется денечка три-четыре, передай своей жене на расходы, — он протягивает хозяину несколько красноватых бумажек. — Возьми, возьми! Не бойся, не подкупаю. Знаю, что туговато сейчас у тебя с деньгами…
И решительным движением сует бумажки в карман пиджака Тимофея Яковлевича. Тот отводит глаза, но деньги не выбрасывает.
— Все же надо привлечь девчонку к делам общины, — бормочет он. — Сам знаешь это, брат мой.
— Все к этому и идет, — торопливо говорит Филарет, но это опять вносит ощущение неловкости, и Тимофей Яковлевич шагает к дверям.
— Ладно, отдыхай! — качает он головой, и то, что он уходит, словно убегает, как соучастник какого-то постыдного дела, все больше наполняет сердце неприязнью к самому себе.
«Посмотрю, как дальше будет», — пытается успокоить он себя, но сделки с совестью не получается: едва рука лезет в карман, натыкаясь на хрустящие ассигнации, как снова начинает мутить душу.
11
Трудные дни настали для Андрея. Все чаще вызывают к следователю. Побывали там и Любаша с Устиньей Семеновной. Что они говорили — Андрей не знает: дома началась молчаливая война в отместку за Григория, который находится под следствием.
Сейчас, когда он пришел со смены, в комнате темно. Не зажигая света, Андрей снимает плащ, осторожно проходит к столу. Найдя в буфете хлеб, ложку и тарелку, наливает суп и принимается за еду. Резко звенят, отбивая время, старинные часы. Удары их холодно падают на сердце. Андрей хмурится, зная, что в доме не спят. Каждый звук настораживает, заставляет вздрагивать, напоминает о том, что рядом в темноте — чужие, враждебно настроенные люди.
Вздохнув, Андрей отодвигает тарелку, сидит в раздумье, затем идет в свою комнату. Люба не спит.
Они лежат молча, полуобернувшись друг от друга.
Любаша, приподнимаясь, неосторожным толчком задевает Андрея, спрыгивает на пол и идет в соседнюю комнату. Звякает ковш, слышится бульканье зачерпываемой воды.
В тишину вползает тихий голос Устиньи Семеновны.
— Прибери за своим иродом посуду-то. Кроме тебя, нет за ним холуев…
Любаша в темноте идет к столу, на ощупь начинает прибирать. Света она не включает — не хочется видеть строгого материнского взгляда. Вспышки гнева матери Любаша переносит в эти дни стойко. У нее такое ощущение, будто провинилась она в чем-то большом перед нею и должна переносить все укоры безропотно. И Андрея она ни в чем открыто не может упрекнуть, смутно догадываясь, что доказал он на Григория не по злобе, а следуя каким-то непонятным, но привычным для него правилам. Знает, что где-то бывает и так: брат выступает против брата, жена раскрывает некрасивые махинации мужа. Но для Любы все это где-то там, в чужом ей с детства мире, к которому мать приучила относиться с подозрением, настороженно.