Андрей и Любаша подходят к дому. Во дворе Андрей останавливается.
— Схожу к озеру, — роняет он, направляясь к огородной калитке.
Любаша, ничего не ответив, осторожно, стараясь не стукнуть, входит в темные сенцы, ощупью идет к двери. Тихо раскрывает ее и видит мать. Устинья Семеновна стоит на коленках и молится. Свет лампадки колеблется от притока воздуха, когда Любаша прикрывает за собою дверь. Бормоча молитву, Устинья Семеновна оглядывается.
— Одна, что ли, прикатила? Где твой-то… муженек-то?
Любаша, проходя вперед, молча пожимает плечами, и это настораживает Устинью Семеновну.
— Что же, на гулянку вместе, а с гулянья — врозь? Чего молчишь? Где Андрюшка-то?
Резкий голос матери в какое-то мгновение будит в сердце Любаши протест: она всячески защищает мать перед Андреем, а что получает взамен этого? Окрики? Но Любаша глушит в себе этот протест ясной мыслью: не из худых побуждений ругает ее мать. О ее же, Любашиной, жизни заботится.
— На озеро пошел, — тихо говорит Любаша.
Теперь Устинье Семеновне уже не нравится, что зять, вернувшись с гулянки вместе с дочерью, пошел зачем-то бродить у озера.
— Все не как у добрых людей, — ворчит она, подымая глаза к печальному лику Иисуса Христа и складывая троеперстие. Но начать новую молитву не успевает: громко лает во дворе Рекс. Кто-то торопливо стучит в окно.
Устинья Семеновна застывает неподвижно, оглядывается зачем-то на дочь, но тут же идет к окну и осторожно приоткрывает штору.
— Кого надо? Ты, что ли, Ксеня?
— Выдь на минутку, Устиньюшка, — доносится торопливая скороговорка Ксени. — Там собака у вас, не пройти.
Устинья Семеновна молча накидывает на плечи шаль, идет в сенцы. Во дворе цыкает на беснующегося Рекса, выходит за ворота. От палисадника к ней бросается женщина.
— Спаси его, Устиньюшка, на тебя вся надежда, — со слезами в голосе говорит она. — Третий день в рот маковой росинки не взял, мечется и весь пламенем горит… Врач был, корь признает, а какая там корь, когда и сыпи нет?
— Большой ребенок-то? — прерывает ее Устинья Семеновна.
— Второй годик ему с недельку как минул… Идем, Устиньюшка! На тебя, родимая, вся надежда теперь…
— На господа бога уповай, Ксеня, все в руках всевышнего, — мелко крестится в темноте Устинья Семеновна. — Ладно, пойдем нето, погляжу я его…
Они долго идут по притихшим темным улицам поселка, сворачивают в глухие закоулки. Изредка Ксеня всхлипывает, трубно сморкается, но послушно замолкает на сердитые окрики Устиньи Семеновны, которая зябко кутается в шаль, поругивая себя за то, что не набросила на плечи пальто или фуфайку: холодная осенняя стынь начинает пробирать до костей.
Теплота избы Ксени радует Устинью Семеновну. Она зорко оглядывает неубранную комнату, освещенную слабой электрической лампочкой, шагает к кроватке, возле которой сидит девочка лет двенадцати. Тяжело дыша, спит на подушке в кроватке ребенок. Тревожно подрагивают во сне его ресницы. Кажется, один неосторожный стук — и вздрогнет, вскинется малыш, зальется испуганным плачем.
— Давно уснул-то? — спрашивает Устинья Семеновна у вскочившей девочки.
— Как мама ушла — вскоре же…
Устинья Семеновна с минуту смотрит на спящего ребенка, потом уходит к печи, гремит заслонкой, выгребая из загнеты уголек. Отколупывает от стены кусочек извести, набирает в кружку воды, тихо что-то шепчет над нею.
— Отойдите-ка, — кивает застывшим у кровати Ксене и девочке. Шепнув пару слов, набирает в рот воды и внезапно шумно сбрызгивает спящего ребенка. Тот вскрикивает, испуганно смотрит на незнакомую женщину. Надрывный плач срывает с места Ксеню.
— Не тронь! — властно кричит ей Устинья Семеновна, поглядывая на мечущегося ребенка. — С криком порча-то и изойдет из него.
Ксеня застывает на мгновение, но не выдерживает судорожных всхлипов малыша, забирает его из кроватки.
— Н-да, видно, не только сглаз, еще какая-то болесть есть в нем, вишь как корежит-то, — замечает Устинья Семеновна. — Можно бы еще одно средствие попробовать, да… Дороговато, небось, тебе покажется? Помогало многим ребятенкам в таком-то вот виде…
— Не постою за плату, Устиньюшка, — шепчет плачущая Ксеня, укачивая малыша, и кивает дочери. — Люсенька, достань-ка там в шкафу две пятерки. Мой вчера получку получил на шахте, а зачем они, деньги-то, если… если… Сыночка б сберечь! Век не забуду, Устиньюшка, вот перед богом клянусь…