— Конечно, не желаем… Взрослая уж.
В душе глава семейства удивляется тому, как быстро умеет ладить Филарет даже с такими занудливыми женщинами, как супруга Аграфена, и с уважением окидывает взглядом статную фигуру своего земляка.
— Все у вас там тихо, спокойно? — робко спрашивает он, придвигая стул Филарету. — Разное у нас болтают в городе об этом вашем… парнишке-то, и руководителей секты сплетники не жалуют. Говорят, суд будет.
— Да, говорят, — спокойно кивает Филарет. — Меня антихристы тоже хотят подержать взаперти, да воля божья — обходится пока без этого. На одной неделе по пять хозяев приходится менять. Ну, ладно, в город мне надо по делам божеским, — встает он. — Вы уж не обессудьте, снова у вас остановлюсь я денечка на три-четыре или недельку… Беспокою вас…
— Да что за беспокойство? — вскакивает Аграфена, зажав хрустящие бумажки в кулаке. — Нам в радость такие гости!
Выйдя за ворота, Филарет останавливается, кутая от ветра шарфом шею и низко на лоб надвигая шляпу, окидывает спокойным взглядом уходящую вдаль, к шахтному терриконику, дорогу. Потом с любопытством посматривает в противоположную сторону, куда лежит его путь. От недавнего дождя сыро, неприветливо выглядит земля. Белеют лужицы, рябые от порывов ветра. На асфальте тротуара темнеют комья грязи, оставленной ногами прохожих, видны налипшие мокрые бурые листья, бумажные обрывки, невесть откуда принесенные ветром.
«Неуютна землица, — удовлетворенно посматривает вокруг Филарет. — От такой погодки тоскливо на душе у людей, и это неплохо. Бесполезность мирской суеты полнее всего осенью дано человеку почувствовать. Двумя-тремя умными фразами в такую пору можно лишить человека покоя, напомнив о тщетности его усилий — противоборствовать природе и той могучей силе, которая одна управляет миром».
Он медленно идет по тротуару вдоль улицы. Яркий, писанный броскими буквами, лист бумаги на дощатом заборе привлекает внимание Филарета.
— Лекция о строении Вселенной, — вслух читает он и усмехается: «Старо, как сама Вселенная… Такие лекции слушают, подавляя зевоту, два-три десятка людей, из коих половина обязана быть на лекции по долгу службы… Постой-ка! Читается на улице… Возле дома Челпановой. Где это? Глупые устроители, номер дома не догадались поставить. А это не мелочь… Все надо учитывать, дорогие лекторы!»
Он шагает дальше, довольный тем, что сумел мысленно подковырнуть своих противников из атеистического лагеря, и вскоре опять видит такое же объявление, но уже более крупного формата, прикрепленное к специальному рекламному щитку.
— Эге, прогресс, — присвистывает он, заметив в конце этого объявления адрес: дом 32. Филарет поглядывает на номер дома, у которого стоит: 21. — Значит, тот дом — наискосок через дорогу, там вон, кажется, где женщины собрались. Но они же — с коромыслами? Хитры, устроители! Напротив водоразборной колонки место для бесед выбрали. Разумно, ничего не скажешь…
Филарет замедляет шаги напротив дома Челпановой. Но не переходит на ту сторону улицы, вовремя заметив у палисадника парня, который приходил к Лушке. Бывший ее кавалер… Странны все же судьбы людские. Еще недавно этот парень и Лукерья Лыжина дружили, были вместе. А теперь — они по разные стороны невидимого барьера, условно называемого религией. И, чего доброго, еще и открытыми врагами станут. Суметь бы вдохнуть в Лушку горячую приверженность к вере и обычаям сектантским. На это сейчас и поручено сестре Ирине направить все усилия. Строго спросил с нее Филарет за потерянные дни во время его отсутствия.
«На улице-то скоро вам несладко придется, — щурится Филарет, отворачивая лицо от хлесткого порыва ветра, и косит глаза на собравшихся у дома женщин. — И получится так, что кое-кто из этих, сейчас выслушивающих лекцию, окажется через полгода-год в нашей общине. Мы уличные собрания под дождичком да ветерком устраивать не станем. Теплом и лаской, разумной заботой оплетем души».
Филарет мельком поглядывает на часы: пора, скоро надо к старшему брату Василию на беседу ехать, и еще раз смотрит на собравшихся у палисадника женщин. Интересно, кто такая Челпанова? Надо разузнать у Аграфены. Любые мелочи в жизни каждого человека в этом поселке должны интересовать общину.
«Имей кротость овцы и хитрость змеи — правильно сказано, — спокойно размышляет Филарет, приближаясь к автобусной остановке. — С этой мыслью должны сверять каждый свой шаг наши братья и сестры».
7