Проводив Филарета в Копринск, Лушка до полдня сидела над евангелием. Но жизнеописания Иисуса Христа сегодня плохо укладываются в ее голове, и глаза Лушки подолгу останавливаются на окне, пока сестра Ирина мимоходом не окликает:
— Уснула, милая? Забывай, забывай мирские-то оглядки. Истинному ревнителю веры они что есть, что нет.
— Какие оглядки? — оборачивается к ней Лушка.
— Плоть в тебе это бродит, окаянная, — серьезно замечает сестра Ирина, и Лушка краснеет: в этом слове ей чудится намек на что-то постыдное, запретное, скрываемое людьми друг от друга.
— Умертвлять, изгонять ее должен человек из себя, — доносится строгий голос сестры Ирины. — Как червь могильный, точит она людские души и в искушение вводит.
Но Лушке уже надоело сидеть дома. Пока не было Филарета, она еще мирилась с этим. Обласканная им, чувствует себя свободнее, вольнее, и теперь даже додумывается до мысли, что, в сущности, имеет право пройтись по улице — просто так, бесцельно — на людей посмотреть да и самой себя снова почувствовать молодой, интересной, на которую мужчины заглядываются с любопытством. Может же Филарет ехать, куда ему вздумается, сестра Ирина — идти из дому, когда захочет.
Она встает, захлопнув евангелие, мельком поглядывает на сестру Ирину, занятую штопкой, и начинает крутиться возле небольшого зеркальца, оправляя блузку.
— Пойду я… По улице пройдусь, — глухо произносит она, не глядя на сестру Ирину, и шагает к двери.
— Постой-ка, — останавливает ее та. — Нужно ли тебе это? Что там хорошего найдешь? Ты вдумайся, вдумайся! Не я тебе советую — твой голос души должен подсказать, что затея твоя — не из добрых побуждений…
— А-а, ладно! — машет рукой Лушка, внезапно возмущаясь прилипчивой опекой сестры Ирины. — Уже и шагу ступить я не могу сама?
— Не можешь! — твердо произносит сестра Ирина и встает. — За душу твою кто ответит перед господом? Удержать от греха тебя — разве это не добро? Не забывай, что брат Филарет строго спросит и с тебя, и с меня, что попустительствую греху твоему.
— Сама отчитаюсь, — буркает обозленная Лушка и торопливо выскакивает на крыльцо, подумав: «Тоже мне — охранница… Надо сказать Филарету, чтобы не привязывалась ко мне».
Она долго ходит по улицам, ласково отвечая на улыбки встречных, останавливаясь, разглядывая афиши, и уже шагает было в фойе кинотеатра, но вспоминает, что денег нет ни копейки. Пришлось возвращаться, досадуя на свое безденежье и скупость Филарета, к чистенькому домику сестры Ирины. Да и холод начинает пробирать одетую в легкий пиджачок Лушку.
Легко взбегает она на крыльцо и замирает: на двери висит замок. Лушка чувствует себя сейчас, после этой вольной прогулки, несколько виновато перед сестрой Ириной. Раскаиваясь в своей горячности, терпеливо ожидает хозяйку, сидя на крыльце и зябко кутая полами пиджачка руки. Так сидит она долго, но сестры Ирины все нет. Вскоре холод выводит девушку из терпения, и она пытается согреться, быстро прохаживаясь от ворот до крыльца. Приятная теплота, разливаясь по телу, успокаивает ее, и Лушка снова усаживается на ступеньку крыльца, ожидая, что хозяйка придет вот-вот, и будет стыдно, если она застанет Лушку за разминкой.
Темнеет по-осеннему быстро. Присидевшись, Лушка начинает мерзнуть еще сильнее, чем до разминки, и, озлившись, решает не сходить с места до тех пор, пока не вернется сестра Ирина. Она уже догадывается, что хозяйка исчезла неизвестно куда совсем не случайно, и решает, что обязательно расскажет обо всем Филарету, которого, как видела Лушка, сестра Ирина побаивается.
Чувствуя подступающий озноб, Лушка идет в полутьме к сараю. Но он оказывается закрытым на замок.
Все предусмотрела ласковая сестра Ирина, и теперь остается только терпеливо ждать ее, когда бы она ни пришла.
Ворота стукают в полной темноте, когда Лушка, окоченев совершенно, уже и холода, казалось, не ощущает. Но едва пытается вскочить — ноги не слушаются ее.
— Давно пришла? — окликает сестра Ирина в темноте ровным, спокойным голосом. — Ключ, наверное, не нашла? Вот он лежит, за ставнем…
От обиды Лушка едва не плачет, но лишь молча проскальзывает в дверь, скидывает у порога туфли и, не раздеваясь, лезет на полати.
— Кушать-то будешь? — спрашивает сестра Ирина.
— Нет, — тихо откликается Лушка, стиснув зубы оттого, что в тепле ноги покалывает от прилива крови.
К утру у нее поднимается жар, но Лушка ни словом не говорит об этом рано поднявшейся сестре Ирине. Она лежит, временами засыпая или впадая в смутное забытье, улавливая изредка, как бренчит где-то внизу тазами, тарелками, чашками сестра Ирина, и даже не зная, окликала та ее завтракать или обедать…