— Запомни, Лукерья, — опускает руку Филарет, шагая к столу. — Нас, истинных сестер и братьев во Христе, сейчас еще мало, но мы сильны крепостью духа и ненавистью ко всему сатанинскому! И тяжкое бремя свое несем мы, не сетуя, не жалуясь, зная, что во имя любви к нам пролил святую, чистую кровь на Голгофе Иисус Христос… А ты? О душе своей мятущейся подумала ли? Не поздно ли будет вспоминать о праведном суде всевышнего тогда, когда поднимется меч карающий — разить людей, погрязших в пороках? Выдь-ка, сестра Ирина, — кивает он женщине, молча стоявшей рядом.
Лушка догадывается: сейчас он скажет что-то, касающееся ее лично.
— Дела твои плохи, — произносит Филарет, когда сестра Ирина выходит. — Ищут всюду. Скрыться без следа, затаиться надо тебе сейчас, а ты — прогулки устраиваешь. Разве зла тебе желает сестра Ирина или я?
Сообщение Филарета пугает ее. Она ждала, что со временем все утихнет, что след ее потеряется для всех, а, оказывается, положение стало еще хуже?
— Давай… уедем отсюда куда-нибудь, а? — робко говорит она. — Найдут ведь, у них люди для этого специальные есть.
— Не надо ехать, — мягко останавливает ее Филарет. — Спасение твое в одном: каждую свободную минуту познавай праведную жизнь Иисуса Христа — сына божьего, сына человеческого, и мы примем тебя к себе в сестры, сменим имя, чтобы грехи твои сатана искал на прежнем твоем обличье. А потеряет след сатана — и слуги его сатанинские в одежде милицейской будут в неведении.
Он шагает к ней и обнимает круглые Лушкины плечи.
— Ну, скучно без меня? — спрашивает тихо.
— Да… — устало склоняет голову Лушка.
— Ушлю я сейчас сестру Ирину куда-нибудь. Ты иди ложись пока на полати, вроде худо тебе от болезни стало… — и слегка отталкивает ее от себя, услышав громкий стук в сенцах. Это возвращается сестра Ирина.
Лушка послушно лезет на полати.
8
Первым об этом узнал вездесущий Мишенька. Он прибежал, запыхавшийся, из огорода и сообщил Татьяне Ивановне:
— Досок нам привезли. Хорошие новые!..
— Каких еще досок? — отмахивается мать. Она занялась сегодня стиркой, ей жарко в комнате, даже с сыном говорить не хочется.
— Хороших! — радостно смотрит на нее малыш. — Там, у огорода. Тот дядя Степан, который ходит к нам. И с ним еще два дяди. Велели тебя привести.
Похоже, что сын не шутит. Татьяна Ивановна вытирает пот с лица и рук, накидывает легкую блузку и шагает вслед за сыном.
Действительно, на досках, сваленных между огородом и озером, сидят и курят Степан Игнашов, Леня Кораблев и третий, незнакомый Татьяне Ивановне парень.
— Помощь пришла! — широко улыбается Леня Кораблев. — Заборчик решили перебрать. Малость староват он у вас.
— Как — забор?! — недоумевает Татьяна Ивановна. — Я же на шахту заявку не делала!
— А мы сами, — смеется Степан. — Договорились с ребятами, Вера выписала досок, а у нас сейчас время свободное.
— Но… но как же? — изумленно разводит руками Татьяна Ивановна. — Я же ничего…
— Знаете, — встает Леня и подходит ближе. — Если сказать без шуток, то это наша комсомольская помощь вам. Ребята решили шефство взять над вами, поскольку… Мужчин-то ведь у вас в семье нет? И потом, вы же нам крепко помогаете, а?
— Ну какая это помощь, — смущается Татьяна Ивановна. — Как же я с вами буду рассчитываться?
— Никаких плат! — поднимает руку Леня. — Если заикнетесь об этом, топоры и пилу в руки — и поминай как звали.
— Спасибо, ребята, — тихо растроганно говорит женщина. — Я просто и не знаю, как вас благодарить.
— Вот наш зачинщик, — весело кивает Леня на Степана. — Он это предложил. Мы бы и не заметили, какой у вашего огорода забор возле озера, а Степа все вынюхал… Подозрительная личность, не правда ли?
— Ну, замолол, — смущенно отворачивается Степан. — Давай-ка лучше начнем старый забор ломать. Можно, Татьяна Ивановна?
Та молча кивает головой, а сама думает, что с Кораблевым она может шутить, смеяться, а вот с этим неразговорчивым парнем шуток у нее не получается. Посмотрит он этак серьезно, пронизывающе и словно чем-то невеселым затронет душу. И о пустяках уже по скажешь ему, да и сам он длинные разговоры не ведет. Совсем особое сразу же установилось у Татьяны Ивановны к нему отношение. И жаль его — чувствует она, что неспроста так хмур он, знает, что в шутку, одним лишь словом, жалеть его нельзя: не примет он этого. А вот с Мишенькой они уже настоящие друзья. Тот уже и сейчас уселся рядом со своим дядей Степой, тихонечко трогает его топор: ждет, когда дядя даст и ему посильную работу.