Оттого и растет желание вредить Макурину по мелочам. Хоть этим при случае можно козырнуть перед старухой Пименовой.
Не знает Ванюшка Груздев, подговаривая Пахома на выбивку стоек, на какой опасный шаг идет сам.
— Эх, не нажить бы беды! — нерешительно поглядывает на стойку Пахом. Потом смотрит туда, в темный зев штрека, куда им нужно идти за крепежным лесом, и машет рукой: — А-а, была не была, давай!
Взмахом топора подрубает почву возле стойки. Присмотревшись к движениям Пахома, подходит к следующей стойке и Ванюшка…
Штабелек крепежных стоек там, где работает бригада, растет. Никто не обращает внимания на то, что концы лесин свежезачищены топором — до того ли людям, занятым работой? Только Андрей вскоре одобрительно машет Лагушину, появившемуся вслед за Ванюшкой с новой стойкой:
— Хватит пока! Давайте на установку…
Косит на Пахома смеющиеся глаза Ванюшка: понял? Даже похвалили вроде…
Неожиданно прекращается гудение буровых молотков. Сильная волна воздуха налетает на застывших в недоумении людей. С грохотом рушатся подмостки у груди забоя. Облако густой пыли взметнулось, закрывая отшатнувшихся к боковым стойкам горняков.
— Обвал! — скорее с догадкой, чем утвердительно кричит кто-то. Мелькают стремительными зигзагами шахтерские лампочки, и у всех одна траектория — туда, к выходу. Но в той стороне и произошел обвал, и кто знает — не осядет ли там снова земля?
— Все сюда! — останавливает ребят Андрей, мгновенно прикинув, что предупредить движение в опасную зону должен он, бригадир.
Степан Игнашов стоит рядом.
— Узнай-ка, далеко ли это? — говорит ему Андрей.
И тот уходит, и все настороженно наблюдают, как желтым пятном все дальше и дальше скользит по ребристым стенам горных выработок пучок света. Это продолжается недолго: свет замирает, и Андрей догадывается, что Степан достиг завала. Вскоре Игнашов возвращается.
— Метров полтораста отсюда, — хрипло говорит он. — В том месте, где едва не прорвалась вода…
Растерянно переглядываются между собой Пахом и Ванюшка, торопливо отводят друг от друга глаза.
При дальнейшем обследовании места завала выясняется, что воздушная магистраль и электрокабель повреждены.
— Ну, загорать будем? — усаживаясь на почву, говорит Леня Кораблев. — Наверху теперь кутерьма, а здесь сиди, сложа руки…
— Чего ж сидеть? — отзывается Степан. — Не из пансиона благородных девиц. Лопаты ж у нас есть!
— Сидеть, конечно, не будем, — роняет Андрей, приглядываясь к стене породы. — Всем тут не уместиться, а человека по три станем пробивать выход. Может, и завал-то небольшой.
Он подходит вплотную к стене, ударяет несколько раз топором по ней. Удары даже не отдаются звуком, а мягко, глухо всплескиваются тут же, у груди забоя.
— М-да, — невесело произносит Кузьма. — Как в фамильном склепе графов Строгановых. Персональных гробов только не хватает.
Это звучит мрачно, неожиданно напомнив каждому из попавших в западню ребят о печальных случаях, происходивших иногда с людьми, замурованными в завале.
Андрей обводит взглядом хмурые лица, и ни на одном не находит спокойного выражения. Даже обычно выдержанный, уравновешенный Степан Игнашов, раздумчиво закусив губу, размышляет о чем-то невеселом.
— Ну вот что, ребята, — шумно шагает Андрей к разлегшемуся Кузьме, и решительные нотки в его голосе заставляют бригаду зашевелиться — Сидеть не будем… Айда назад, к углепогрузочной машине! Разберем инструмент, какой есть, и — за дело! Иначе закиснем.
Он идет от завала к машине. Недружно тянутся за ним и остальные ребята. Лишь Кузьма Мякишев остается лежать на куче породы с закинутыми за голову руками, не спешит тревожить утомленное тело.
— Айда! — кричит ему Пахом, а самому неизвестно, почему вдруг захотелось броситься к Кузьме, встряхнуть его и бежать, бежать вслед ушедшим к машине ребятам. — Слышишь, Кузьма?
— Валяйте, торопиться некуда, — неохотно отзывается Кузьма, оставаясь спокойно лежать на груде породы.
Пахом поглядывает на стойки рядом с Кузьмой. Так и есть… Обвал дальше, чем брали они с Ванюшкой лесины. Последний станок они взяли совсем близко от работавшей тогда машины, там, где стоит сейчас Пахом.
«Неужели кто-нибудь заметил? — испуганно думает Пахом. — Эх, идиот! Что я его послушал, этого Ивана-дубину? Надо было…»
Он слышит глухой треск, бросается вперед, на ходу оглядываясь. Страшное довелось увидеть Пахому: пружинисто вскакивает с почвы Кузьма, размахивая руками, но уже в следующий момент шевелящаяся, живая кровля сверху стремительно течет в пустое пространство, исчезает в седом тумане человек — жертва урчащей стихии. Волна воздуха сшибает Пахома с ног, он падает с нечеловеческим криком и ползет туда, где лежат у машины люди. В какое-то мгновение Пахом нащупывает руками острый край железного предмета, и в сознании резко проблескивает: жив!..