— Семь часов. На наряд третья смена собралась.
Андрей скупо замечает:
— Едва ли… Раньше должны, по аварийному сигналу.
И опять оба молчат, привалившись к прохладной стене. Рьяно сначала набросились ребята на установку крепи, вымотались, обессилели, пока не поняли, что работу лучше всего вести в две смены по три человека. Андрей, Степан и Леня Кораблев только что отвели свою очередь. В забое душно. Хочется пить, но ни у кого из ребят фляжек нет. Не привык горняк смачивать работу водой — скупым просоленным потом пахнет шахтерский уголек. Но теперь всем хочется воды. Скоро уже двенадцать часов, как люди в забое. Стоит задремать или просто смежить веки — и чудятся бескрайние волны поселкового озера; жадно устремляешься с разбегу в них, даже пресноватый вкус воды ощущаешь на губах. Откроешь глаза — с отвращением сглотнешь вязкую слюну с пересохшего языка и вздохнешь: когда еще придется хлебнуть студеной, с ломотцой в зубах, живительной влаги?
Слух ловит хриплый голос Пахома:
— Айда сменять…
Андрей тяжело приподнимает голову, толкает Кораблева. Степан уже на ногах.
С каждой новой очередью все медленней продвигаются вперед люди. Перебитые магистральные шланги воздухопровода бездействуют, и в каменном мешке, наполненном испарениями пота, кисловатыми запахами угля и породы, все плотнее сгущается одуряющая духота.
Первым не выдерживает Ванюшка, не привыкший к шахтерской работе. Это происходит в десятом часу вечера, когда все ребята, казалось, теряют от бродившей по крови свинцовой тяжести способность соображать и врубаются в туннель больше по привычке, чем осознанно, но делают это молча, подчиняясь одному твердому желанию: удар за ударом — туда, где погиб Кузьма, любыми усилиями — вперед…
Ванюшка забормотал что-то в туннеле, вылез оттуда и сел возле входа, жадно хватая раскрытым ртом душный воздух. Потом отбросил в сторону топор.
— К чертовой матери, — удивительно спокойно говорит он, и все оглядываются, услышав эти первые за несколько часов матерные слова. — Пусть другие для меня могилу роют, сам я не буду, — повышает голос Ванюшка, заметив настороженные взгляды ребят. — Рой не рой — все равно без толку. Спасти — так и оттуда, с той стороны, докопаются.
Ребята молчат, понурив головы. Вступать в разговор с Ванюшкой никому не хочется. Может быть, он в чем-то и прав, но зачем же кричать? Отойди в сторону, ляг, если из сил выбился.
Андрей, лежавший у штабелька стоек, молча поднимается:
— Дай топор, — глухо говорит он Ванюшке. Тот с откровенной злостью кивает:
— Вон лежит… Геройство хочешь проявить? Валяй!
Андрей ничего не отвечает. Он молча берет топор и идет в туннель, где работают Пахом и по-азиатски низкорослый Рафик Мангазлеев.
Ванюшка так и не пошел в туннель, хотя до конца его смены оставалось не больше десяти минут. Вернулись Пахом и Рафик Мангазлеев, а Андрей остался там со своей сменой.
— Мал-мал слаба кишка, — сверкает раскосыми глазами Рафик на разлегшегося Ванюшку. Тот лежит молча, устало закрыв глаза.
Но когда через полчаса Пахом и Рафик встают на зов Андрея, тяжело поднимается и Ванюшка. Он рубит породу со злым остервенением и к концу смены совсем выдыхается. Когда место в туннеле занимает тройка Андрея, Ванюшка бессильно падает возле штабелька стоек и долго лежит неподвижно с закрытыми глазами, тяжело дыша.
— Слушай, Ваня, — придвигается к нему Пахом, оглянувшись на притулившегося с другого конца штабеля Рафика Мангазлеева. — Хлеба надо тебе?
Ванюшка отзывается не сразу. Но поняв, что разговор идет о хлебе, открывает глаза и с жадным любопытством поглядывает на Пахома.
— Есть у тебя?
— Немного припрятал, — с каким-то тоскливым сожалением говорит Пахом. — Мало, правда. Всем-то достанется по огрызку, а двоим…
— Где он? — остро смотрит Ванюшка.
Пахом перекатывается к груде камней, неотрывно смотрит на притихшего Рафика, а сам разрывает рукой породу. На миг кажется, что Рафик приоткрывает глаза, и Пахом испуганно замирает. Но нет, по-прежнему неподвижен Рафик, и Пахом прячет бумажный сверток в карман спецовки. Вскоре оба с Ванюшкой жадно жуют хлеб, не заметив, как приподнимается Рафик и несколько секунд с презрительной усмешкой смотрит на них.
— Оставь немного на завтра, — тихо говорит Ванюшка.
Пахом со вздохом завертывает остатки хлеба в бумагу и ползет к куче породы.
Тяжелое забытье сморило Рафика. Не слышит он, как минуты спустя тихо окликает Ванюшка заснувшего Пахома, а когда тот не отзывается, приподнимается на локте, подглядывая туда, где глухо позвякивают топорами и лопатами Андрей с товарищами.