Резко ударяют по чему-то металлическому в тоннеле. Рафик открывает глаза и привычно включает лампочку над каской. Свет вырывает из мрака воровато замершую у груды камней фигуру Ванюшки. Рука его с бумажным свертком метнулась за спину.
— Положи, балбес, — тихо произносит Рафик. — У кого крадешь? Плут у плута…
— Не твое дело, — кривится Ванюшка. — Сдыхать мне прикажешь вместе с вами? Сдыхайте вы, а я еще поживу…
Открывает глаза Пахом, секунды непонимающе смотрит на Ванюшку с бумажным свертком в руке.
— Ах ты, гад! — приподнимается он, с ненавистью глядя на Ванюшку. — С тобой, как с человеком, поделился. Жалко стало, думаю, не привык еще к шахте, трудно ему…
Низкорослый, щуплый Пахом кажется рядом с Ванюшкой мальчишкой. Но тяжелая бурильная штанга, ударившая в Ванюшкину руку с бумажным свертком, заставляет того резко вскрикнуть.
— Стой! — останавливает их Рафик. — Не трожь! Пусть бригадир разберется…
Выбежавшие из туннеля Андрей с Леней Кораблевым с трудом оттаскивают разъяренного Пахома от Ванюшки.
На смену, конечно, оба друга идти не смогли.
— Ладно, — машет рукой Андрей. — Перерыв сделаем. А с утра — снова начнем… Интересно, как там, на-гора, наши?
И каждый думает о тех, кого оставил там — под ярким солнечным светом, в такой будничной, но далекой теперь и милой сердцу жизни. Как они там себя чувствуют, уже встревоженные, конечно, сообщением о завале в шахте?..
12
Машины горноспасателей обгоняют Любашу еще в степи — сразу же за поселком. Визжащие крики сирены, тревожно разносящиеся окрест, бешеный бег горноспасательных автобусов, цепочка людей, стремящихся по степи напрямик к шахте — все это заставляет сжаться в недобром предчувствии сердце Любаши, и она, задыхаясь от быстрого бега, переходит на торопливый шаг.
«Господи, пронеси ты все это мимо! Пусть все будет хорошо, когда я приду к шахте… Сделай так, господи!» — беззвучно шепчет Любаша. Ей, в последнее время бывшей в каком-то равнодушном оцепенении в своей вере к богу, сейчас сердцем хочется, чтобы господь помог в надвигающейся беде. В какой-то момент стало даже обидно на себя, что реже стала вспоминать, стараясь угодить Андрею, всесильного господа бога. Вот и напоминает всевышний о себе этим завалом в шахте, который угрожает жизни любимого человека.
Боязнь навсегда потерять Андрея всколыхивает в Любаше все лучшие чувства к мужу, и она просит теперь всевышнего только об одном — избавить Андрея от опасности.
Огромное скопление народа на шахтном дворе, куда приходит наконец она, пугает Любашу.
«Неужели, господи, их нет в живых?» — пронзает сознание неожиданная мысль, и Любаша замирает, боясь идти дальше. Ей вдруг кажется, что толпа людей вот-вот расступится, давая проход санитарам в белых халатах, несущим тяжелые носилки с прикрытым простынями неподвижным человеком.
— Крепко замуровало, говорят, — слышит она тихий переговор рядом. — Ни воздуху, ни свету…
— Спасать-то ушли?
— Две машины бойцов приехало. Сразу же спустили их. И начальство все внизу…
— Где же — внизу? — вскидывается чей-то третий насмешливый голос: — Вон идет сам парторг и из маркшейдерского Копылова…
И Любаша видит Веру. Та идет с Сойченко сквозь толпу, неузнаваемая в шахтерской куртке, грубых штанах и резиновых сапогах.
— Там, где недавно вода прорвалась, — доносится приглушенный голос Веры. — Но завал там — невероятное явление! На протяжении двадцати с лишним метров там стоит сдвоенное крепление… Как же так?
Вера перехватывает беспокойный взгляд Любаши, когда идет рядом, и что-то говорит Сойченко. Тот вскидывает глаза, пристально смотрит на Любашу и, отодвинув замешкавшегося мужчину, протягивает ей руку.
— Тревожитесь? — мягко спрашивает он. — Ничего, сейчас уже скоро. Целая армия там работает.
— Живы… они? — пересилив смущение, тихо говорит Любаша.
— Конечно, — ободряюще улыбается Сойченко, хотя перед этим в глазах его на миг проблеснула неуверенность. — Должны быть живы и здоровы… Если при обвале никто не пострадал. Ребята они — духом крепкие, будут встречный туннель бить. Так что, для больших тревог причин нет, держитесь так, как положено жене горняка.
«Жене горняка…» — машинально повторяет Любаша, глядя вслед Сойченко и Вере. И вдруг удивительно понятным становится строгое замкнутое выражение сдержанной тревоги, лежащее на лицах собравшихся на шахтном дворе женщин. Они, горнячки, с достоинством несут беспокойную участь шахтерок, и даже сейчас, лишь глубже заглянув в их глаза, можно заметить, как все напряжено в них ощущением еще не узнанной беды.