Вскрики Ванюшки переходят в бормотание, и снова — звенящий всполох в голове Андрея. Он вдруг видит Любашу. Радостно улыбается она, машет рукой, зовет его, и он пробует бежать за нею по залитому ярким солнцем лугу, но вдруг замирает со стоном — Любаша исчезла. Там, где стояла она, круто идет вверх под облака тропинка, и ему надо делать шаг по ней, хотя он ясно видит, что она соткана из слоистого, змеящегося белыми частыми клубами, тумана. А там — высоко, за этим туманом — стоит Любаша, зовет и манит его к себе, и Андрей резко бросается в змеистые клубы. Неожиданно оживают горы, камни катятся вниз, приближаясь лавиной к Андрею… Все ближе, ближе… И вдруг все грохочет кругом, все перемешалось — и небо, и камни, и клубящаяся тропка…
От резкого толчка Андрей на миг различает лицо Веры и дальше — ярко освещенный сквозной туннель, людей в темно-зеленых спецовках. И где-то рядом — догадывается он, расслабленно впадая снова в забытье, — грохочет все еще невыключенная углепогрузочная машина, пулеметно постукивают отбойные молотки.
13
В бане сестра Ирина пристально посматривает на Лушку, набирая в тазик воду, и усмехается:
— А ведь ты, милая, того… затяжелела… Думаешь об этом? Ему-то, Филарету, горя не прибавится.
Лушка, вспыхнув, отворачивается от внимательного взгляда сестры Ирины, скрывая чуть-чуть припухший живот. Она уже знает, что забеременела от Филарета, и потому решила: настало время поговорить с ним решительно и прямо.
Но Филарет приходит теперь все реже и реже. К тому же, сестра Ирина, казалось, задалась себе твердой целью — контролировать каждый шаг, каждое движение Лушки. Теперь она не оставляет ее одну с евангелием, а сама каждую свободную минуту занимается с нею, строго спрашивая, если Лушка почему-либо бывает невнимательна. Мало-помалу образы святых деяний заполняют всю Лушкину жизнь, заслоняют даже воспоминания об ушедших в прошлое веселых, беззаботных днях в родительском доме. Едва мелькает в сознании залитый солнцем желтый береговой песок, уходящая в даль озера прибрежная коса с гомонящими на ней полуголыми ребятишками, или вспомнится ласковый, спокойный Степан, Лушка опасливо косится на сестру Ирину и старается уйти от греховных мыслей. Понимает она, что нет ей сейчас другого пути, кроме покорности и послушания. Впереди — зима, в деле, заведенном в милиции, — пугающая неизвестность, а здесь, в этой тихой комнате, — покой и тишина… И Лушка податливо соглашается с сестрой Ириной, которая повторяет все чаще: «Так, милая, начертано жить тебе свыше… Господь знает дальнейшие пути твои и помыслы».
И сейчас, когда они возвращаются из бани и, поужинав, садятся за библию, она покорно вздыхает, услышав знакомую фразу сестры Ирины:
— Видно, так свыше тебе начертано. На все воля господа, спасителя нашего…
И все же сейчас Лушка внутренне взбунтовывается против явного перенесения вины Филарета, не появляющегося уже три дня, на незримого, бестелесного бога.
«Наобжимался, а теперь — в кусты, — зло и откровенно думает она о Филарете. — И чего он не разводится со своей женой? Глупая я… Конечно, сейчас ему и забот мало. Хочет — там живет, захочет — сюда явится».
Сестра Ирина внимательно смотрит на нее, но, так и не сделав замечания, которого, замерев, ждет Лушка, продолжает читать дальше.
— «…И если я раздам все имение и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла».
И опять Лушка не может удержаться от навязчивой мысли: «Не ищет своего, не мыслит зла и долготерпит… Вот и дождусь, что родить в девках придется. Стыда-то да сраму сколько… Хотя… Позаботится, конечно, Филарет да и сестрица Ирина тоже, чтобы от дитя избавить меня».
Она непонимающе смотрит на сдвинувшую брови сестру Ирину, мгновение не слыша, что та говорит.
— …О чем? Это грех, — доносится до Лушки, — быть мыслями невесть где, когда слушаешь откровение! Не лицемерь, милая! Каждый вздох известен господу богу и по мыслям твоим воздаст он тебе стократ…
Она отводит взгляд и неожиданно вскакивает с испугом, бросается к окну.
— Господи?! Это ж… Это Нина — жена Филарета? Она! Как же дозналась? Или так просто решила наведаться? — и быстро оборачивается к Лушке. — Спрашивать будет — говори, что моя племянница! Из Шумихи… О Филарете не заикнись!