«Так, вот оно евангелие от Марка… «Идите за мною, и я сделаю, что вы будете ловцами человеков». Слово уж больно нехорошее — «ловцами». Хотя они же, братья Симон и Андрей, рыбаками были. В сети, значит, человеков должны теперь ловить. Тьфу, окаянная мыслишка, негоже так думать про Иисуса Христа… Ну, ну, дальше… Ага, вот… «И все ужаснулись, так что друг друга спрашивали: что это? Что это за новое учение, что он и духом нечистым повелевает со властью и они повинуются ему?» Со властью повелевает, хм… Повинуются, значит, имеет власть Иисус Христос над нечистой силой. Почему же не отправит ее в геенну огненную? И ему легче было бы, да и нам спокойно жилось бы на земле. Может это сделать, но не хочет. Почему? Много нагрешили люди, и это им в наказание? Но коль остались по воле Иисуса Христа на свете нечистые силы, грехи людские все будут умножаться? Зачем же их умножать? Тут что-то не то. Может, я неверно толкую эти слова? Хм… А этот, кудрявый-то парень, тоже подметил. Жестокость, говорит, вот что главное в учении Иисуса Христа… «Не мир, но меч принес я на землю». Странный этот парень. Получается, говорит, что сам Иисус Христос плодит грехи, коль нечистыми духами повелевает, и сам же грозится мечом покарать за них… Эх, нам бы в секту таких головастых ребят! А то, прости господи, темнота одна собралась. Стоп-ка! А не пойти ли мне к этому новенькому, Ястребову, что у Власа живет? Филарет сказывал, что очень уж умно этот Апполинарий рассуждает… Пожалуй, схожу. Вечер-то девать некуда, а там — побеседуем…»
Он неторопливо собирается, одевшись потеплей, окликает жену:
— К Власу я… Поздно приду, не усни смотри…
Знал, что крепка на сон жена и побоялся ночевать в сарайке.
Стук ворот в доме напротив заставляет Филарета насторожиться. Он встает, шагает в темноту акаций, зорко всматриваясь в фигуру, появившуюся на мостках.
«Он! — определяет с забившимся сердцем Филарет. — Ну-ка, куда он? Может, и верно болтала сестра Ирина про Тимофея?»
И тихо идет по этой стороне улицы, чуть отстав от Тимофея Яковлевича. Старик идти не торопится, а Филарет уже изрядно промерз на своем наблюдательном пункте, и медленная прогулка под пронизывающим ветром явно не доставляет ему удовольствия.
«Шагал бы побыстрее, старый хрыч», — не выдерживает Филарет.
Но старый хрыч идет не торопясь. Вот он выходит из проулка на более освещенную и людную улицу, и Филарет вынужден сократить расстояние между собой и стариком. Именно на этой улице находится отделение милиции, и потерять теперь Тимофея Яковлевича из виду Филарет не имеет никакого права.
Недалеко от отделения милиции старик оглядывается и останавливается. И Филарет вынужден идти на сближение — улица между ними пустынна, Тимофей Яковлевич мог заметить его. Он уже находится на расстоянии трех-пяти шагов, когда старик снова идет дальше. Но тут же оборачивается.
— Я было не узнал тебя, — говорит тихо он, когда Филарет подошел. — Прогуливаешься? Не боишься их, — кивает на освещенные окна милицейского здания.
— Не ждут, что я рядом, — усмехается Филарет. — Далеко направился?
— К Власу. С новым человеком, с Апполинарием-то, побеседовать захотелось. Уж больно ты его нахваливаешь…
— За дело… Что ж, и мне с тобой, что ли, пойти? — произносит он. Не хочется упускать из вида в этот вечер старика. Клянет себя Филарет, что поспешил подойти к нему.
— Айда, — охотно соглашается Тимофей Яковлевич. — Вдвоем-то на улице веселее…
Идут, перебрасываясь незначительными фразами. Вот и домик Власа. В окнах огня нет. Долго стучат они в дверь, но дом словно вымер.
— Куда ж они подевались? — недовольно басит Тимофей Яковлевич. — Пойдем, нето, ко мне… Все не одному вечер-то проводить…
«Хитришь, знать-то, — осторожно думает Филарет, когда зашагали обратно. — Хочешь показать, что только за этим и вышел из дому? Или ждешь, что я откажусь пойти к тебе? Не выйдет, брат…»
Нет, не верил он, что старик шел этим темным вечером только к Власу…
Апполинарий и Влас не слышали стуков в дверь по одной причине: они спали, мертвецки пьяные. Не могли вынести хмурой погоды и перехватили в этот вечер сверх всякой нормы.
14
Из суда Устинья Семеновна вернулась быстро. Дело было настолько ясным, что рассмотрение шло без малейших проволочек. И решение судья прочитал буднично и просто, и до Устиньи Семеновны не сразу дошло, что Григорию дали два года исправительно-трудовых работ.
— Сколько? — переспрашивает она у соседа.
— Год да еще двенадцать месяцев, мамаша, — беззаботно улыбаясь, говорит тот. — В целом получается… Смотри-ка, на два года как раз натягивается…