— О тебе и Лушке разговор шел, — глухо, невнятно произносит Аграфена, но Филарет обрывает ее:
— Знаю… Одному господу богу известны мои мысли о Лукерье, и перед ним ответ держать буду.
— Нельзя же так, Филарет, — слабо возражает Аграфена, и голос ее дрожит от необычной решимости. — Перед братьями и сестрами душа открыта должна быть.
— Здесь у вас, в поселке, нет еще общины, и братьев и сестер во Христе не имеется у меня. К тому времени, как примет кое-кто из вас крещение, кто знает — не будет ли и перед богом женою мне Лукерья?
За столом становится тихо. И здесь, за дверью, замирает Лушка. Видно, не просто так приехал Филарет, коль во всеуслышание заявляет отцу и матери о серьезных своих намерениях в отношении ее, Лушки.
— Смотри, дело твое, — произносит смягченно Аграфена. — Худа я тебе не желаю, знаешь сам. И ей зла не хочу, дочь она мне.
«Правильно, и я худа себе не желаю», — думает между тем Филарет, кротко вздохнув на слова Аграфены.
— На работу думает Лукерья устраиваться? — говорит он. — Как в милиции-то дела?
— Поутихло вроде, — отзывается Аграфена.
— Ну, теперь бояться нечего, — машет рукой Филарет. — Дело-то совсем пустяшное, забросили, наверное…
Но утром следующего дня сержант Москалев привез Аграфене Лыжиной повестку к следователю.
— Ох-хо, зачем это? — запричитала она, едва сержант вышел, и бросилась к спящей дочери в смежную комнату. — Слышь, Лушка, знать-то, по твоему делу меня вызывают. Идти или как?
— Надо, мама, — мгновенно стряхивает сон Лушка. — А то они, как меня тогда, на мотоцикле повезут. Приедут да еще и увидят, что я дома…
Аграфена, успокаиваясь, машет рукой:
— Съезжу, спрос-то с меня невелик…
Но именно она, сама того не ведая, и помогла Каминскому вывести на чистую воду Устинью Семеновну.
— Каким же образом ваша подпись оказалась под протоколом? — спросил он Пименову во время допроса.
В комнате все, кто имеет малейшее касательство к делу Макурина. На необычность такого хода и рассчитывает молодой следователь: если кто попробует давать неверные ответы, его незамедлительно поправит другой.
— Поставила, значит, — коротко отвечает Пименова. Присутствие Андрея и Веры — именно их двоих — ей явно не по нутру.
— Зачем? — быстро спрашивает Каминский.
— Была я там, значит, вот и поставила, — твердо отвечает Устинья Семеновна.
Каминский кивает Андрею.
— Была Пименова в момент происшествия на берегу?
— Нет… Позднее пришла.
Кивок Любаше:
— Когда появилась ваша мама на берегу?
Любаша судорожно облизывает губы, опускает голову.
— Позднее, — едва слышно говорит она.
— Какой же позднее? — вскидывается Пименова, но Аграфена перебивает ее:
— Так ты же, Устиньюшка, после меня пришла на озеро-то! Я как бежала, когда сказали, что Василек… утонул, ты еще к проулку подходила.
— Знать-то, не больно переживала за сына, коль зыркала по сторонам, — презрительно усмехается Устинья Семеновна, но Каминский останавливает ее:
— Достаточно, Пименова… Значит, так и запишем: подпись сделана человеком, не бывшим в момент происшествия на озере. Недействительна эта подпись… Остается подпись и показания Лыжиной. Как вы думаете, — снова обращается он к Аграфене, — почему расписалась в протоколе ваша дочь?
— А бог ее знает…
— Точнее…
— Нинша сказала, что прежде Устиньюшка расписалась, а потом уж и Лушка.
— Для чего же, все-таки, она расписалась?
— Кому охота виноватым-то быть?
— Но ее же никто и не обвинял…
— Как — никто? Устиньюшка сказала, что из двоих кто-то один должен ответ держать. А Лушка-то…
— Врешь, Аграфена, — вскочила Пименова. — Не было таких моих слов! Сама она, Лушка, до этого додумалась.
— Не мели-ка, Устиньюшка, — машет рукой Аграфена. — Это ведь весь поселок от Нинши-то знает. Злая она на Любку вашу, что обругала ее на озере, вот всем и разнесла про тебя…
— Хорошо, Лыжина… — и поворачивается к Любаше. — Вы точно рассорились с этой… Ниншей на озере?
— Да…
— Из-за чего?
— Из-за него, — кивает Любаша на Андрея. — Говорила, что он виноват, а я сказала, что видела: он еще и доплыть до лодки не успел.
— Не успел?! Вы видели это?
Любаша кивает: да, видела…
— Так, так… — возбужденно встает Каминский. — Почему же вы смогли увидеть это, Люба Пименова? Хотя… да, да… Он же ваш муж, а вы не хотели, чтобы они плавали вместе с Лушей Лыжиной… Так, кажется? Что ж, ясно…