От ворот бежит Мишенька. Во дворе слышен громкий радостный голос Татьяны Ивановны, и Степану почему-то кажется, что это она первая увидела его в окно и сказала малышу, что пришел дядя Степа.
Подхватив мальчугана на руки, весело спрашивает:
— Сам увидел меня? Или мама сказала?
— Она сначала увидела. Я же в окно не смотрю… Ты первый сегодня, дядя Степа, никто еще не пришел.
Так и есть — малыша послала Татьяна Ивановна. И что-то очень искусственное, фальшивое почудилось Степану в этом, и он не торопится войти, боясь, что нелюбезный взгляд его скажет хозяйке: он понял ее чисто женскую хитрость.
«Что это со мной? — внезапно опомнился он, опуская малыша на землю. — Зачем я так плохо думаю о Татьяне Ивановне? Ведь она права, что послала сюда сынишку, не сама вышла. Именно он больше радуется, когда видит меня. А я черт знает, что навыдумывал…»
— Ну, идем, Михаил? — взял он за руку малыша.
Они еще не дошли до палисадника, как открылись ворота. Улыбающаяся Татьяна Ивановна встала там и молча смотрит на них.
— Очень Миша соскучился, — говорит она, когда Степан подходит. — Даже у тети Веры спрашивал, где дядя… Говорят, конструктор какой-то приехал?
— Ну да, — торопливо отвечает Степан, радуясь, что разговор пошел именно о третьем человеке. — Понимаете, машину проходческую он изобрел, ну и некоторые неувязки там были…
Степан говорит теперь горячо, возбужденно, долго объясняет Татьяне Ивановне, что приходится им сейчас с Михалевичем менять в конструкции комбайна, и когда умолкает, она улыбается:
— А я уж подумала было, что вы от роду молчун, слова из вас не вытянешь. А вы, оказывается, когда надо, за ним в карман не полезете.
Степан густо краснеет.
— Это ж… о машине, — невпопад говорит он и радуется, услышав возглас подходившей Веры с Леней:
— А вот и наш научный сотрудник объявился! Ну, Мишенька, дождался дядю Степу? Я ж говорила тебе — придет, никуда мы его не спрятали…
Степан побыл у Челпановых до начала лекции. Шел обратно к автобусу, вспоминая все жесты и слова Татьяны Ивановны, и размышлял: «К чему все это приведет нас? Действительно, ситуация довольно необычная… И все же — жаль ее, очень душевный она человек. Не дай бог, плохой человек окажется рядом. А может… Все же — четверо детей. Четверо, четверо… В тридцать два года — вдова, и четверо детей… М-да…»
19
Лушка затуманенными глазами смотрит вслед уходящему Степану, а когда тот пересекает дорогу и стоит, потом скрывается в воротах челпановского дома, грустно усмехается. Что ж, Татьяна Ивановна — женщина завидная. Уже вскоре же после смерти мужа к ней начали свататься вдовые женихи: спокойной, чуть-чуть начинающей увядать красотой она выделяется среди многих поселковых женщин, а если пройдет мимо — не один мужчина залюбуется ее ладной, сильной фигурой.
И Степану она, конечно, по душе. Только вот как же с детьми? Очень уж странно это, когда холостой парень идет в семью вдовы…
«Привыкнет, — с грустью думает Лушка, оглядывая пустынную улицу. — Мягкое, доброе сердце у него, и ребята вместо родных детей будут…»
Стараясь отмахнуться от навязчивых, невеселых мыслей, Лушка торопится и вскоре сворачивает в переулок. Теперь она идет, осторожно вытаскивая боты из грязи, по едва угадываемой тропинке, держась травянистой обочины у изгородей. Мало народу ходит в поселке этой дорогой, но Лушка только радуется, что меньше глаз увидит, как входит она к бабушке Фадеичне.
Убедил-таки Филарет, что дитя им сейчас совсем ни к чему. Одни пересуды да разговоры в поселке. А ей, да и ему, жить сейчас надо тихо, незаметно. Будет и на их улице праздник, вот тогда и позволят себе все, что угодно…
Бабушка Фадеична наотрез отказывается слушать Лушку, едва узнает о цели ее прихода.
— Опоздала, голубушка, — помаргивая красноватыми слезливыми глазами, говорит седая худенькая старушка. — Не принимаю я теперь который уже месяц. В больницу иди, там бесплатно тебе сделают. А мне на пороге могилы-то не больно хочется по тюрьмам таскаться. Да и глазыньки не те уже стали, плохо видют…
«Уйти просто так?! И завтра — в поселковую больницу на прием? Нет, нет, только не это…»
Лушка горячо убеждает Фадеичну в том, что иначе ей никак нельзя. В больницу идти — равносильно тому, что самой себя сознательно выставить на посмешище, а разве охота быть у сплетников на языках? Ну, пусть это будет последний раз…
— Чего ты, голубушка, уговариваешь меня? — сердится Фадеична.