Лушка кротко кивает и, торопливо перебросив коромысло из одной руки в другую, выходит из комнаты. Она уже устала от рассуждений Филарета. Конечно, сам он человек неплохой, от цепкого взгляда его темных глаз Лушкино сердце бьется трепетно, но вот слушать бесконечные чтения нет никаких сил…
За воротами тишина, в пепельной темноте, словно в вязкой вате, глохнут слабо наплывающие откуда-то звуки радио. Лушка беспричинно вздыхает и идет к проулку на озеро. Неожиданно послышавшийся из-за палисадника негромкий разговор, в котором выделяется голос Устиньи Семеновны, заставляет Лушку остановиться.
— А Лушке-то все едино, на кого языком трепать, вот на Андрея и болтнула, — говорит Устинья Семеновна. — Завидки ее, небось, берут, что не с ней, а с нашей Любкой гуляет Андрюшка-то. Ни за что ведь гробит парня, а у него — не сегодня-завтра свадьба. Можно так-то разве?
— Нельзя, конечно, — отвечает мужской голос, и Лушка вздрагивает, узнав: комсорг шахты Вяхирев. Нет, она не боится Вяхирева, ей просто странным кажется появление его у дома в этот поздний час.
«Вынюхивают, — тревожно мелькает в голове Лушки. — Подбираются оттуда, откуда не ждешь — соседей опрашивают. Эта ведьма-то старая чего наговаривает? Сама же заварила кашу, а теперь — масла в огонь подливает? Эх, дура я дура. С кем связалась?..»
Прихватив дужки ведер руками, чтобы не звякали на железных крючьях коромысла, Лушка идет прямо по траве, минуя тропинку, к смутно угадывающейся дороге. У проулка к озеру оглядывается, не выдержав. Но разве что разглядишь в пепельной мгле притихшего вечера? Темно… А где-то рядом разговаривают о ней люди, и их разговор не сулит Лушке ничего хорошего. Интересно, зайдут ли они в дом? Или, узнав, что ее нет дома, не будут ждать?
Но они ждут Лушку. Все трое — Вяхирев, Устинья Семеновна и Вера. Значит, все обстоит гораздо серьезней, думает Лушка, коль и Устинью Семеновну прихватили с собой. А может, она сама пожаловала?
— Давай-ка, Лукерья, клади коромысло, — сухо бросает Устинья Семеновна, вставая с лавки. — Разговор к тебе есть.
Вяхирев и Вера с любопытством поглядывают на появившуюся девушку. Нет, решает Лушка, выливая воду в кадушку, не они привели сюда Устинью Семеновну, а скорее наоборот — она их. Не зря и разговор начать ей не терпится.
— О чем говорить, тетка Устинья? — усмехается, распрямляясь, Лушка, и взгляд ее делается колюче-настороженным. — Секретов у меня с вами, да и с ними тоже, — кивает на Веру и Василия, — как будто не имеется…
— Неласково, доченька, привечаешь, — спокойно отзывается Устинья Семеновна. — Вызнала, небось, что Андрюшка с Любкой свадьбу на днях будут делать — и я тебе враг стала? Да со мной-то в прятки играть мала ты еще. Я вот с Аграфеной еще могу посудачить, а с дитем-то вроде и связываться негоже. Из-за того только и пришла, что напрасный твой поклеп на зятя моего будущего падает. К чему оклеветала ты его? Люди-то с шахты вон пришли, чтобы ты отказалась от ложных слов на Андрюшку, в милицию бы сама заявила, что с перепугу на человека невинного наговорила.
Изумленно застывает Лушка. Уговоров и даже сердитых упреков ждала она от Устиньи Семеновны, понимая, что и та не может быть спокойна, раскаивается, что подговорила ее, Лушку, обвинить Андрея в гибели Василька. Каково должно быть теперь ей, Устинье Семеновне, коль Андрюшка — без часу родня ее?
Но такое бесстыдство?! Нет, нет… Неужели эти, с шахты, не видят, не понимают, какой ложью дышит каждое слово старухи?
Лушка молча переводит растерянный взгляд с Пименовой на Вяхирева и Веру.
— Действительно, Лыжина, — заговаривает Василий, неласково глядя на Лушку, — зачем тебе потребовалось впутывать во всю эту историю Макурина? Он же не виноват, так ведь?
— Эх, вы! Нашли кому верить! — с трудом выдыхает Лушка, шагнув к Вяхиреву. — Это же… это же…
— Ну, ну, договаривай! — резко прерывает Устинья Семеновна и оборачивается к Аграфене Лыжиной. — И ты послушай, Аграфена, дочь свою, как со старшими-то она…
Лушка, тяжело дыша и нервно сплетая у груди пальцы рук, неотрывно смотрит в лицо Устиньи Семеновны ненавидящим взглядом. И неожиданно круто поворачивается и бросается к дверям на улицу.
После ее ухода с минуту все молчат.
— Ладно, — подымается Устинья Семеновна. — Идти надо… Совесть ее мучает, да и стыд заговорил. А если отказываться будет — сама пойду в свидетели. От меня-то ей трудно отвертеться. Ну, пошли, что ли? Аграфене-то отдохнуть уж пора от этих забот… Ох, дети, дети! Рождаешь через муки, и вырастут — слезы да горе…