В соседней комнате продолжается свадебный гомон — хватанули сразу со сна еще не протрезвевшие гости крепчайшей пименовской самогонки и заговорили, загалдели, забыв о том, что день только начинается. А здесь, где жених и невеста, — тихо. Хмуро смотрит в окно Андрей, и в ушах все еще звенит сдержанно-злобное шипенье Устиньи Семеновны, заглянувшей словно ненароком сюда, едва Андрей проснулся:
— С деготьком вас! Людей-то добрых с законным браком поздравляют, а вам дегтю на ворота кто-то не пожалел…
И уходит, плотно прикрыв за собою дверь комнаты, и странно меняется голос ее, зазывавший гостей кушать, выпивать и закусывать, чем бог послал.
— Что там случилось? — встревоженно поворачивается к Любаше Андрей и тут только замечает: она плачет…
— Не надо, Люба! Ну зачем ты? — бросается он к ней, прижимает к себе — плачущую, обмякшую. — И пусть — деготь, грязь! Пусть… Мы же с тобой, и это — все! Правда ведь?
Любаша всхлипывает, мотает головой, и он едва улавливает ее сдавленный полушепот:
— С первого дня плакать начинаю. Долгой покажется жизнь. Что теперь подумают люди? Зачем все у нас не так? И мама… мама…
— Ну, перестань, Люба… Зачем тебе люди? Для меня ты самая… самая лучшая, понимаешь?
— Тяжело мне… Зачем маму не послушались? Вот и случилось… в наказание… Почему ты не сделал так, как она хотела?
Андрей хмурится, но молчит. Неужели не понимает Любаша, что глупо любую неприятность связывать с непослушанием матери. Сердцем угадывает он, что для Любаши этот деготь — не простая хулиганская выходка, а что-то вроде закономерного развития событий вслед за отказом идти под венец.
— Обещай мне, что ты будешь слушаться маму, Андрей, — поднимает заплаканные глаза Любаша. — Ты увидишь, что все сразу переменится в лучшую сторону… Обещаешь, да?
«Эх, Люба, Люба… Как заморочила тебе мама голову…» — думает про себя Андрей, а вслух говорит:
— Обещаю, что о тебе с этого дня буду заботиться прежде всего я, согласна?
— Не хочешь? — невесело качает головой Люба и отводит его руки. — Так и знала, что не захочешь, чтобы у нас все было хорошо…
Она отстраняется от него и шагает к окну, задумчиво хмурая.
— Идем, нас ждут, наверное, гости, — обращается к ней Андрей, подумав, что скоро должны прийти ребята из бригады. А может, и Вера с Василием будут… Надо с ними поговорить о квартире.
— А от мамы я никуда не пойду, — говорит Люба, и Андрей вздрагивает: так разительно совпали в этот момент их мысли.
4
Степан Игнашов утром, как его ни зовут ребята, на свадьбу идти не соглашается.
— Некогда, дел много, — отговаривается он. — Поздравить я их вчера поздравил, и обижаться на меня Андрей не должен.
— Опять за бумаги свои засядешь? — усмехается Пахом, которому страшно хочется снискать его расположение. — Бросай! На наш век и своих рабочих рук хватит, замены пока не требуют. Да и Лушенька твоя…
Степан молча отворачивается, склоняется над тумбочкой, перебирая там книги, чтобы скрыть ударившую в лицо краску смущения. Не знает еще Пахом, что с Лушей у него все покончено. Почему-то неловко оттого, что никто в бригаде об этом не знает.
— …рядом где-нибудь окажется, — смеется он. Но внезапно Степан так на него поглядел, что тот словно прикусил язык. Заторопил Кузьму Мякишева:
— Айда живей! Ребята ждут внизу.
Они уходят, и Степан остается в комнате один. Он распахивает окно, вдыхает полной грудью свежий утренний воздух, густо настоенный запахами зелени, буйно разросшейся в палисаднике перед общежитием. С радостью ловит он так знакомый ему горьковатый привкус тополиных источений, и на сердце приходит привычное спокойствие.
Он опять наедине со своими старыми знакомыми — чертежами, конспектами, книгами, которые нетерпеливо ждут прикосновения внимательного глаза. Каждый штрих чертежей таит в себе раздумья Степана — длительные, осторожные, а иногда скоротечные, но дерзкие и смелые, и окунаться в этот влекущий мир — для Степана удовольствие. Он еще не познал той горечи неудач создателя, когда неожиданно окажется, что замысел, воплощенный в форму металла, в чем-то ошибочен и надо все начинать сначала.
Степан глубоко уверен, что идет правильным, верным путем, который почему-то не избрал конструктор Михалевич, и это подгоняет, заставляет отдавать машине каждый час свободного времени. Теперь, когда с Лушей навсегда покончено — он стоически решил с головой уйти в разработку решения, заменяющего бермовые фрезы в конструкции комбайна Михалевича.