— Но и факты…
— Факты таковы, — перебивает Лизунов, — что на месте преступления были двое — Лыжина и Макурин. Она утверждает, что виновен он, а он не может оправдаться. Что вам еще? Вы твердо уверены, что он не виноват?
— Завтра все выяснится. Не имею же я права опережать следствие собственными выводами.
— Об этом вас никто и не просит. Кстати, — вспоминает Лизунов, — звонил мне секретарь парткома шахты, какие-то новые сведения хотел сообщить. Свяжитесь с ним. Но учтите, что его показания лишь в какой-то мере нужны для дела. Главное для нас — Макурин и Лыжина. Эта двойка присутствовала при гибели мальчишки, на их показания и нужно ориентироваться. Если они путают — надо передавать дело в суд на обоих.
Каминский молча отвел глаза. Он уже решил, что ссориться с Лизуновым, доказывать ему алиби Макурина и Лыжиной не имеет никакого смысла. Завтра все станет ясно, когда Лыжина расскажет правду, и Лизунов вынужден будет согласиться, что дело надо попросту прекратить.
«Но если она будет стоять на своем?» — с внезапной тревогой подумал Каминский. Он очень хорошо понимал, как важны для Макурина правдивые показания Лыжиной. Ведь их и действительно было только двое, когда утонул мальчик, и если Лыжина сумеет убедить следствие, что ее братишка погиб именно по вине Макурина, тому несдобровать. Хоть и мала была еще следственная практика у Каминского, но ему уже были известны случаи, когда виновным невольно оказывался признан тот, кто в действительности преступления не совершал. А Лизунов прав: защищаться Макурин не умеет. Если Лыжина окажется хитрее, чем показалось на первый взгляд, то она сумеет взвалить всю вину на этого парня с «Капитальной».
«И все-таки — посмотрим!» — с неприязнью думал о Лыжиной Каминский. Странно, но ему почему-то было жаль Макурина, изумленного и совершенно беспомощного в тот момент, когда Лизунов предъявил ему обвинение.
«А что же хотел сообщить секретарь парткома? — вдруг вспомнил Каминский. — Да, да, надо связаться с ним, выехать туда, быть может… Странно, почему я раньше об этом не подумал. Доказывал Лизунову, что надо шире привлекать к расследованию дел общественность, а сам… В конце концов Лизунов может и не знать, что я побывал на шахте».
И к концу дня, созвонившись с Сойченко, Каминский выехал на шахту «Капитальная».
5
Автобус междугороднего сообщения увозит Лушку все дальше и дальше от родного города. Мимо проплывают серые конусы шахтных терриконов, скрываются вдали улицы поселков, набегает зеленью коллективных огородов степь, странно притихшая в полуденных красках августовского солнца. Из окна автобуса Лушка смутно видит далеко на краю степи, в сизом мареве, какие-то не известные ей селения. Дорога, петляя, поворачивает в ту сторону, и девушка решает, что там где-то и есть город Корпино, куда они едут с Филаретом.
Хотя Филарет и не возражал против того, чтобы Лушка ушла из дому, но едет в автобусе отдельно от нее, коротко пояснив:
— Так будет лучше…
Он сидит где-то впереди, и Лушка неожиданно думает, что сможет потерять его: вдруг он сойдет в Корпино на какой-нибудь промежуточной остановке? Где будет жить в новом городе, чем заниматься — об этом она не особенно раздумывала, решив, что обо всем должен позаботиться Филарет.
«Надо пересесть поближе, — мелькает в голове. — Не выйдет он, конечно, без меня из автобуса, но все же, если буду видеть его, спокойнее как-то на душе станет…»
Она протискивается между людьми вперед и успокаивается, когда замечает пепельно-дымчатую капроновую шляпу Филарета. Шляпу он купил, вероятно, сегодня, Лушка раньше не видела ее в доме. Темные очки, хотя и старят загорелое лицо Филарета, но делают его представительным.
Незнакомый город ничем особенным Лушку не удивляет. Улицы с трехэтажными зданиями есть и там, откуда она приехала. И запах с тонким горьковатым привкусом породной гари знаком Лушке. Маячившие вдали терриконы и копры шахт ничем не отличаются от виденных ею в родном городе.
Филарет кивает ей, когда выходят из автобуса:
— Пошли…
Она шагает рядом с ним по бульвару, спокойная, смелая, с улыбкой на приоткрытых полных губах, на нее часто оглядываются мужчины, а иногда и женщины, и Филарет просит ее:
— Постарайся идти незаметней, мы не на прогулке…
— А что? — насмешливо спрашивает она, радуясь тому, что он, вероятно, ревнует ее.
Филарет досадливо машет рукой и вскоре сворачивает с людного бульвара в грязный проулок. Она понимает, что он ведет ее туда, куда наметил, окольным путем, и усмехается: «Назло мне делаешь… Да и трусишь, видно, боишься людей… — и с обидой косится на широкую спину идущего впереди Филарета. — Интересно, где ты постараешься оставить меня на ночь…»