— Нет. Ты останешься на трибуне.
— На «отбеливателях», — поправил он.
— Если к тебе прилетит мяч, это будет означать, что правила нарушены.
Он посмотрел на меня.
— Если мяч прилетит к тебе, — снова попытался объяснить я, — он выбывает из игры.
— Если мяч прилетит ко мне, — повторил Алан, — он выбывает из игры.
— Да.
— Я его поймаю?
— Вполне возможно, — подтвердил я.
— Если надену ловушку, — сказал он.
— Да.
— Если я надену перчатку и поймаю мяч, я буду в игре?
— Нет, — сказал я. — Ты будешь продолжать смотреть игру. Вместе со мной.
— Но ведь я поймаю мяч.
— Помоги мне, — попросил я Анну.
— Если мяч прилетит к тебе, — сказала она, — и ты его поймаешь, можешь оставить его себе.
— Я могу оставить себе мяч?
— Да, — сказала она. — Это будет сувенир.
— Что ты сказала?
— То, что ты можешь оставить на память.
— Я могу оставить себе мяч, — проговорил он, потом на минуту задумался. — А у Рэя будет ловушка?
— Нет, — сказал я. — Не будет.
— Если мяч прилетит к тебе, как ты его поймаешь?
— Ты поймаешь его за меня.
— А ты там будешь? — спросил он Анну. — На «отбеливателях»?
— Нет, — покачала она головой. — Только ты и Рэй. Это будет мальчишник.
— Рэй — не мальчик.
— Тогда вечер для мужчин, — улыбнулась она.
— Если я поймаю мяч, — пообещал он Анне, — я отдам его тебе.
Я не надевал бейсбольную перчатку больше пятидесяти лет. Я хотел купить Алану, если их еще выпускают, ловушку марки «Уилсон А2000». Такую перчатку носил я сам, как и большинство ребят, с которыми мы играли. Я обрадовался, увидев, что их выпускают до сих пор, хотя теперь их раскрашивали в аляповатые цвета — красный и голубой, оранжевый и фиолетовый. В магазине оказались только две перчатки на левую руку для полевых игроков, и ни одна из них не была «А2000». Но это не имело значения, потому что выяснилось, что Алан хочет перчатку ловца — черную как смоль с ярко-красным углублением, да еще и не на ту руку, — и переубедить его было невозможно. Я купил ему перчатку и банку теннисных мячей.
Следующий день, суббота, был теплым и солнечным. К полудню, по моему настоянию, мы отправились втроем в парк Виктория. Мне хотелось дать Алану возможность побросать мяч перед вечерней игрой. Просто чтобы привести его в подобающее настроение; я убедил себя, что у меня нет по отношению к нему никаких честолюбивых замыслов. Он нес свою перчатку, я — теннисные мячи, а Анна упаковала нам обед.
Мы играли в мяч на траве. Мы образовали треугольник, насколько возможно равнобедренный, и на вершине стоял я. Я бросил Алану теннисный мяч, изо всех сил стараясь попасть в его перчатку. Найдя мяч, он, можно так сказать, бросил его Анне, а она — мне. Анна действительно увлеклась игрой, она была ловкой и задорной. Ее подачи были хлесткими, а ловила она одинаково хорошо обеими руками. Она бегала и прыгала, хохотала. Я же был как деревянный, скованный и мрачный. Я не мог смотреть, как Алан надевает эту смехотворную перчатку не на ту руку. Казалось, что он до самой кисти сунул руку в большой круглый, рыхлый каравай черного хлеба. Он, конечно, ничего не умел. Каждый раз, когда он махал перчаткой навстречу мячу, она слетала. Он не знал, как подавать: изо всех сил пытался повторить движения — благоразумно взяв в качестве образца Анну, — но ни разу не поймал посланный ею мяч. Мы попытались изменить порядок действий — я бросал Анне, она — Алану, Алан — мне, но это не возымело никакого эффекта. В конце концов у меня лопнуло терпение. Наша игра продолжалась всего несколько минут. Алан приуныл, а вид Анны, с такой непринужденной легкостью бросавшей и ловившей мячи, совсем выбил его из колеи. Меня, признаться, тоже. Мы съели наш обед. Анна сфотографировала Алана и меня, стоящих плечом к плечу. Алан снял перчатку (в итоге он отказался взять ее на игру). Анна все-таки заставила его улыбнуться.
Стадион, едва заслуживавший это название, располагался в спортивном парке на Ринг-роуд. Думаю, туда вмещалось не более тысячи зрителей. Крытые трибуны в десять рядов шли от одной линии до другой. «Отбеливателей» не было. Ограждение дальней части поля было проволочным, приблизительно шести футов в высоту. За ним — сложные условия для нападающих — виднелись другие поля, на которых в тот вечер играли местные малые лиги, и большой муниципальный бассейн. Табло стояло отдельно, на стойках за ограждением левого поля. Поле выглядело неухоженным — неподстриженная бурая трава, комья грязи на площадке — и подготовленным второпях. Игра началась в семь. Когда мы приехали, еще не совсем стемнело, но уже горели фонари. Я собирался приехать так, чтобы успеть на разминку, но после дневного разочарования я уже не стремился сюда, да и Алан согласился пойти на игру только после того, как ему неосмотрительно пообещали хот-доги, колу и мороженое.