Видимо, этот вопрос долго мучил ее и остальных. Анна ответила мгновенно и более подробно, чем казалось необходимым, — она сказала мне больше, чем я тогда хотел знать, — словно частью ее задания было придать всему логическую завершенность.
Слишком много сложностей, сказала она. Вероятность того, что клон сбежит из Отчужденных земель, незначительна. В любом случае это не рассматривается как «побег». Клон не имеет понятия о побеге, о том, как подготовиться к нему и как выжить за пределами Отчужденных земель. Он понятия не имеет о том, что вне Отчужденных земель существует нечто, куда он может убежать. Клон понятия не имеет о возможности скрыться в Канаде или любом другом месте. Разумеется, клон не имеет понятия о политических границах или национальных государствах. Если клон каким-то образом окажется за пределами Отчужденных земель, сказала Анна, он будет абсолютно не способен иметь дело с окружающим миром. Клон, и я должен об этом помнить, не знает, что он — клон, не понимает, что такое клон, не знает, что существуют оригиналы и копии оригиналов. Клон, вероятно, не умеет говорить, чтобы сказать кому-то, с кем он может столкнуться, кто или что он, откуда он прибыл. Клон, вероятно, не понимает, что такое дороги, автомобили, магазины, деньги. Скорее всего, клон — они это узнали опытным путем — будет напичкан лекарствами до бессознательного состояния. Вполне возможно, что его собьет машина или грузовик на любой дороге, где он, к своему несчастью, случайно окажется. Если он выживет, то о нем сообщат в местную полицию как о бродяге, пьянице или сумасшедшем. Тогда его поймают и арестуют. Если кто-нибудь заметит с внутренней стороны его левого предплечья штриховой код и сообразит, что это клон, его могут передать официальному лицу, связанному с Отчужденными землями, а так как клон видел, хотя и смутно, внешний мир, то он будет немедленно казнен. Если же, что гораздо вероятнее, в клоне не признают клона и он не найдет способа убить себя, его рано или поздно поместят в сумасшедший дом.
Вероятность любой из этих случайностей, сказала Анна, бесконечно мала. Но даже если их допустить, практически нет шанса на то, что клон, прежде чем с ним что-то случится, свяжется с одним из немногих членов сопротивления, живущих на границе с Отчужденными землями, какими бы бдительными эти диссиденты ни были. Еще менее вероятна возможность того, что один из членов сопротивления, вылечивших клона, узнает его оригинал. Правительство полагает, что вероятность обнаружения заблудшего клона или возможность того, что член сопротивления знаком с оригиналом клона и сможет признать в клоне оригинал, настолько мала, что ее даже не стоит учитывать. Главный принцип — оригинал никогда не должен вспоминать о своей копии, никогда не должен иметь с ним контактов, даже если копия умирает. Совершенно точно, что оригинал клона будет самым последним человеком, кого правительство заподозрит, если клон пропадет без вести. Таким образом, сказала Анна, я буду последним, к кому явится «команда Долли» (такая организация существует на самом деле).
— Но они все-таки придут, — сказал я.
— Они придут, — подтвердила Анна.
На следующее утро, совсем рано, мы сидели на кухне. Я тупо наблюдал, как Анна торопливо завтракает. Она была готова к отъезду. Я ничего не сделал, чтобы помочь ей собраться. Рядом с ней на полу стояли чемодан, пакет из магазина с едой и питьем для поездки, а также маленький черный ранец, которого я прежде не видел.
— Я позвоню через три дня, когда вернусь в Айову, — сказала она. — Ты сообщишь мне свое решение.
— А если мне понадобится больше времени?
Вопрос прозвучал фальшиво. Я уже принял решение.
— У нас мало времени, — сказала она. — Если ты согласишься сделать то, о чем они просят, я вернусь за тобой через десять дней. Ты должен быть готов поехать со мной.
— Куда?
— В Канаду.
— Куда именно в Канаду? — спросил я.
— Не могу сказать, пока ты не решил.
— Я записан к врачу, — сказал я. — Через шесть недель. Он должен посмотреть, насколько сильно повреждено мое сердце. Насколько все плохо.
— В Канаде есть врачи, — ответила она.
— Я смогу забрать свою медицинскую карту?
Я был всего лишь слабым стариком с голыми костлявыми ногами, с искривленными пальцами ног и плохим кровообращением, который стоял на кухне в купальном халате и скулил о своем слабом сердце.
— Нет, — сказала она. — Послушай, Рэй. Тебе придется все оставить. У тебя не будет времени продать дом. Или машину. Или еще как-то уладить дела. Ты не должен делать ничего подобного. Максимально долго все должно выглядеть так, словно ты никуда не уехал, словно ты продолжаешь здесь жить. Если кто-то заметит, как ты уезжаешь, он должен быть уверен, что ты скоро вернешься.
— Я не вернусь.
— Да, — сказала она. — У меня для тебя кое-что есть.
Она полезла в ранец и достала оттуда пачку отпечатанных страниц, скрепленных зеленой пластиковой обложкой. Это было похоже на тетради, которые я раздавал в классе. Анна положила листы на кухонный стол.
— Что это?
— Не знаю, как правильно назвать, — ответила она. — Блокнот.
— Твой?
— Для тебя, — сказала она. — Почитай, если хочешь.
Глава шестая
Рэй!
Если ты это читаешь, значит, мы с тобой увиделись, поговорили, и ты как минимум обдумываешь то, что тебя попросили сделать. Я надеялась, что ты откажешь им, не раздумывая. Я думала, ты так и поступишь, как только все поймешь, и я поеду домой, чтобы самой держать ответ. Так бы и произошло. Но ты это читаешь.
Я верю, что наша встреча пройдет хорошо, я представляю себе, как это будет. Ты был очень любезен по телефону, очень великодушен. Но ты не будешь рад меня видеть, когда узнаешь, зачем я приехала.
Мне жаль, что я не увижу Сару. Мне ужасно жаль Сару и ребенка. Какое это, должно быть, горе. Мой муж умер весной, я тебе говорила. Это совсем не одно и то же, я понимаю.
Неужели я не видела тебя целых сорок пять лет? Что же, мы скоро увидимся. Я нервничаю. Я постарела. Поседела, суставы раздулись. Надеюсь, я тебя не слишком обеспокою. В первый раз за сорок лет я еду куда-то без мужа. Мне страшновато, но я доберусь. У меня есть карты и грузовик мужа. Он почти новый, большой, неповоротливый. Муж купил его для питомника незадолго до смерти. Я запланировала, что буду в дороге три дня. Признаться, много раз, особенно за последнюю неделю, готовясь приехать к тебе, все это казалось мне безумием. Как путешествие в мечту, которая была у меня в юности. И я окажусь в ней.
Когда я это пишу, я ничего о тебе не знаю, кроме того немногого, что ты рассказал мне по телефону, и кроме воспоминаний о том годе, что мы провели в Айове. Даже не целый год, и основную часть того времени ты был поглощен ухаживанием за Сарой. Я сижу здесь, совершенно ничего не зная о том, кем ты стал, о чем ты думаешь или что знаешь о жизни в целом. Если вернуться к сути дела, я понятия не имею, что ты думаешь и знаешь о клонировании, не знаю ничего о твоих политических убеждениях, о твоих симпатиях. В то короткое и далекое время, когда мы общались в университете, если забыть твое безразличие ко мне, ты казался мне приличным парнем, хотя, должна сказать, несколько погруженным в себя и рассеянным.
Сейчас час ночи, и я не могу уснуть. Ворочаюсь с боку на бок. Я тоскую без мужа этой ночью, да и почти каждую ночь. Днем прошел сильный дождь. Теперь воздух прохладный, свежий, душистый. Красивая ночь. Улицу за окном ярко освещает луна. Мои окна открыты. Ночь спокойная, несмотря на вечеринку в доме неподалеку. Развлекаются старшие школьники, они приехали на летние каникулы. Хотела бы я снова стать их сверстницей? Быть такой же жизнерадостной? Просто помолодеть? В юности я была слишком неловкой и слишком громко топала, чтобы радоваться жизни. Думаю, да. Для того чтобы снова прожить жизнь с моим мужем. Ту же самую жизнь. Пусть даже в ней, на короткое время и неутешительно, будешь ты. Я бы все это приняла. Я не хочу ничего менять. Музыка звучит громко, но не мешает, может быть, потому что я не могу разобрать слова. Доносятся звуки веселья, немного пьяного. Этой ночью я благодарна за шум, рада их обществу. Сегодня утром, после завтрака, я уезжаю в Нью-Гемпшир. Я упаковала вещи и полностью готова. Мне надо поспать. Я еще немного запишу, а потом вернусь в постель.