Анна Сергеевна говорила цветисто и бойко, как заправская гадалка, но до него доходили лишь обрывки ее слов:
— …На сердце тоска-кручина, но карта счастливая, красная… Поздняя дорога приведет вас в казенный дом. Разговор предстоит с военным королем. Разговор тяжелый, неприятный, но… — Она окинула торжествующим взглядом свое мудреное карточное хозяйство. — Петр Николаевич! — уверенно воскликнула она. — Действуйте по моему плану, и успех обеспечен!
В нескольких словах она изложила свою мысль. Об одном умолчала она: о том, что немало слышала доброго о генерале Поливанове. «Но, кто знает, как примет его Поливанов! Пусть будут виноваты карты, если поручика постигнет неудача», — думала она.
Яцук сиял. Петр Николаевич вытер платком лоб.
— У вас решительность мужчины, Анна Сергеевна! — сказал он восхищенно.
— Вы плохо знаете женщин. Они решаются часто на то, на что мужчина никогда не отважится.
— Хорошо, — вздохнул Петр Николаевич. — Когда же мы приступим?
— Немедля! — ответила она, поглядев на него своими чуть раскосыми, игривыми, загадочно-прекрасными глазами.
Товарищ военного министра генерал Поливанов проснулся от резкого дребезжания электрического звонка. Лакей побежал открывать и через несколько минут доложил:
— Какой-то поручик просит немедленно принять его.
— Что за черт! Он пьян, наверное.
— Нет, он говорит, что у него к вам чрезвычайное и неотложное дело.
— Гм! Чрезвычайное и неотложное…
Спальня генерала наполнилась кашлем, кряхтением, сопением. Наконец он накинул халат и прошел в кабинет.
— Пусть войдет.
В дверях вырос офицер в парадной форме. Лицо его было необыкновенно бледным. Тонкие губы едва заметно вздрагивали. Большие серо-голубые глаза глядели с отчаянной решимостью.
— Ваше высокопревосходительство! Поручик Нестеров. Извините за беспокойство… Другого выхода не было…
— Что за чушь вы мелете… Кто прислал вас? С каким поручением?
— Ваше высокопревосходительство, никто не присылал меня…
— Что-о? Вы пьяны! — закричал генерал, весь побагровев. — Как посмели вы ночью… на квартиру…
— Ваше высокопревосходительство, прошу выслушать…
— Проигрались в карты и просите денег? Какой вы части?
— Девятой Восточносибирской стрелковой артиллерийской бригады.
— Тридцать суток ареста!
Генерал закашлялся. Петр Николаевич переждал пока уляжется приступ кашля.
— Ваше высокопревосходительство!.. Я хочу летать. Везде отказывают. Я стучался во все двери. Ваша дверь — последняя…
Товарищ военного министра внимательней вгляделся в странного поручика. Глубокие, умные и горестные глаза. Крутой, решительный излом бровей. Нет, он не пьян. И в голосе его слышится неподдельное отчаяние.
— Отказывают — стало быть не заслуживаете, — сказал генерал спокойнее. Вместе с кашлем, кажется, улегся и гнев его.
«Ворчун, но старик, видно, добрый», — подумал Петр Николаевич.
— Заслуживают личным подвигом, трудом, любовью к Отечеству, ваше высокопревосходительство. А нынче везде протекция требуется, — горько проговорил он. Ему показалось, что светлые, навыкате глаза генерала потеплели.
— Поручик, язык у вас не по чину дерзок, — заметил генерал, но в голосе его строгости не было.
Странно, как иногда причудливы могут быть чувства! Раздражение сменилось любопытством. И этот неслыханно смелый ночной визит, и весь облик офицера — подтянутый, взволнованно-сдержанный, и открытое лицо, отражавшее глубокое, но какое-то гордое страдание, — все принудило генерала задуматься.
«Не о теплом месте хлопочет. Летать — дело опасное, трудное. И страсть к полетам велика у него, коль не остановили молодца ни ночь, ни устав, ни министерская неприступность…»
Генерал вынул лист бумаги и стал писать.
«Начальнику воздухоплавательной школы генералу Кованько…» — прочел Петр Николаевич. Дальше он разобрать не мог: буквы прыгали перед глазами.
— Чем отблагодарить мне вас, ваше высоко…
— Подвигом, трудом, любовью к Отечеству, — перебивая его, ответил генерал и залился старческим шипящим смешком. — Да, вот еще… Тридцать суток ареста отменяю…
Он хотел добавить: «Ваше счастье, поручик, что вы попали к генералу Поливанову», — но передумал и, подняв над головой тяжелый подсвечник с тремя свечами, пристально глядел на офицера…
Петр Николаевич выбежал на улицу веселый и легкий, точно его подпирали крылья. Кругом было разлито серебряное сияние петербургской белой ночи…