И особенно внимательно, молча прислушивалась к этим мечтаниям Ева. Сидит, слушает, иногда улыбнется скупо, застенчиво и снова глубоко задумается.
Лишь порой, когда речь заходила о чем-то особенно для нее интересном, все-таки отваживалась и переспрашивала… Интересовали ее люди, уже побывавшие где-то, многое повидавшие. Вот Нина — она со студентами техникума в Киев, в Одессу ездила, видела Днепр, Черное море, в музеях, даже в Театре имени Франко побывала на спектакле «Девяносто семь». Никон Тишко в Закавказье служил, Грицко Маслюченко собственными глазами видел плотину Днепрогэса. А Лысогор, хотя и побывал за всю свою жизнь только в двух городах — Старгороде и Николаеве, зато читал больше всех, мог рассказать о таком, о чем здесь, в Петриковке, никто и не слышал. А то зайдет к Карпу Мусиевичу кто-нибудь из старших учителей, хотя бы тот же Мина Фокич, физик, который всю империалистическую и часть гражданской воевал, побывав в свое время даже в австрийских и прусских краях, или Заремба Конон Федорович, математик, живший и в Харькове, и в Одессе, или же Мартин Августович, преподававший основы труда, который жил в Москве и в Петербурге, самого Максима Горького видел и слышал. Вот Ева, наслушавшись их рассказов, совсем загрустит. У Андрея, когда он смотрит на нее в такие минуты, сердце сжимается от боли. Однажды, наслушавшись всякой всячины, она задумалась и грустно глубоко вздохнула:
— А я, «инкубаторная», дальше Скального ничего и не видела!
— Ваше, Ева, все еще впереди, — успокаивала ее Алевтина Карповна, — наездитесь и насмотритесь.
— Куда уж мне, с моим высшим «инкубаторным»…
— Что это ты, Ева, лазаря запела! — возмутилась Нина. — «Инкубатор» да «инкубатор»! Вот поработаешь, получишь хорошую характеристику и без экзаменов в педтехникум поступишь. А там, глядишь, институт, а там все пути перед тобой открыты!
— Какие уж там пути, — грустно улыбнулась Ева.
А то — было уже после случая с Присей — рассказывал ей Андрей о пигмеях, людях африканских джунглей, как и чем живут, как на слонов с допотопными копьями охотятся. Она слушала молча, не переспрашивая, и только значительно позже вдруг спросила:
— А ты откуда все это знаешь?
— Ну как откуда? Читал.
— А где?
Он назвал книгу, а она подумала и, будто жалеючи себя, переспросила:
— А где я могла такое прочесть, если и книг таких нигде не видела?
С Андреем она вела себя как-то неровно. То вдруг откроется, словно бы приблизится, даже вместе с Ниной в хату забежит, посидит минуту-другую, полистает книжку, помолчит и спросит:
— А что, французский трудно изучать?
— На первых порах. А потом уже втягиваешься.
— А я смогла бы?
— А почему бы и нет! Не святые горшки обжигают.
А то непонятно отчего вдруг замыкалась, хмурилась, будто ее обидел кто. Шла однажды навстречу. Увидела его и, повернув в сторону, бросилась наутек. А чуть позже как ни в чем не бывало сама, без Нины, постучала в окно, напомнила о том, что пора им уже в бригаду, и на вопрос, почему удирала от него, передернула плечиком, улыбнулась удивленно и посмотрела таким ясным, таким открытым и невинным взглядом.
— Я? Когда? О чем ты? Не помню…
Вот так и держала его в каком-то постоянном лихорадочном напряжении.
В конце января, после крещения, начали ослабевать морозы, и снова повалил густой мягкий, как вата, снег.
В тот день они направились в свою бригаду, как только начало темнеть. Небо затянули синевато-сизые тучи. На западе еще светилась, угасая, тоненькая багряная полоска. Над селом, над белыми крышами, над необозримыми заснеженными просторами синело тихое, прозрачное предвечерье. Они молча шли серединой улицы по извилистой, только что протоптанной в глубоком снегу тропинке через плотину в самый конец села. Вокруг стояла глубокая тишина. Влажный, липкий снег поскрипывал под их ногами как-то мягко и мелодично. В Палиихину хату они сегодня людей не будут собирать. Вместо этого решили обойти дворы, хозяева которых не рассчитались за прошлый год, кто за облигации, кто по налогу или самообложению. Заодно — и это, видимо, самое главное — Никон Тишко поручил им провести подписку на областную — тогда как раз начали организовываться области — новую газету.