Шли молча, не торопясь. Пока добрались на свой конец села, начался снег. Не успели обойти и четырех дворов, задерживаясь в хатах на минуту-другую, все вокруг внезапно скрылось, утонуло в темном, непроглядно густом и, казалось, теплом месиве. По крайней мере так казалось ему, Андрею. И даже не просто теплом, жарком! Потому что и без того и не сегодня только нестерпимо жег его, кружил голову бешено рвущийся наружу, навстречу Еве, внутренний жар. И он, Андрей, уже не мог ничего сделать с собой. Шел, тяжело передвигая ноги, по засыпанной снегом улице, и все вокруг казалось ему призрачным и нереальным, все мучило, раздражало и мешало ему. И этот снег, и необходимость заходить в чужие хаты и что-то там говорить…
Войдя на подворье Онисима Фартука, заметили — в хате было темно. Вот и шли бы себе дальше. Но, возвращаясь к калитке, Андрей случайно заметил — из углового, неплотно прикрытого окна пробивалась тонюсенькая острая полоска света. Зная, что двери в селах не запираются и стучать в них не принято, он с разгона, видимо сильнее, чем нужно было, дернул за ручку и лишь после того, как дверь со звоном открылась, понял — была она все-таки на крючке. Выходит, он сорвал этот крючок? Неудобно, конечно! Но убегать после этого тем более неудобно. Одним словом, хочешь не хочешь, пришлось входить. И они, Андрей впереди, а Ева за ним, нащупав в темных сенях ручку на двери, вошли в комнату.
С мороза, после озонного запаха снега, в лицо ударило теплым смрадным духом уже знакомого горьковато-кислого бражного перегара. Самогон… Безусловно, самогон. А посреди темной комнаты, бросившись, видимо, на звук сорванного крючка, застыла напуганная хозяйка, Гафия Фартушиха, пожилая, льстивая, хитрющая тетка. За нею, задернутый дерюжкой, был проход в тускло освещенную кухоньку, а в кухоньке возле плиты на полный ход действовал фартуховский «винокуренный завод»…
Застигнутая на горячем, Гафия, бесспорно, испугалась. Учителя, да еще и комсомольцы. Кроме того, уполномоченные на том конце села, а тут… самогон. Но кто там они ни есть, а, считай, в сущности, дети. Потому-то Гафия, хоть и испугавшись, все же не растерялась. Увидев, кто вошел, слащаво улыбнулась.
— Ой, гостюшки дорогие! Проходите, садитесь! Я сейчас посвечу!
Кинулась в кухоньку, вынесла лампу, установила на столе, отчего в комнате стало светло, а в кухоньке темно. Но темно или не темно, видела, понимала хитрющая баба — ничего уже не скроешь. И льстиво заговорила, идя напролом:
— Прошу сюда, к столу. Только вы меня, голубята мои, красавчики мои молоденькие, старую глупую бабу, не осрамите. Бедность наша… Нужно же и копейку какую-никакую заработать. Хотя бы на налоги.
А им обоим было не по себе от ее слащавого нахальства, неловко, что вот так, силком, в хату ворвались, попали в неприятное положение. И от всего этого их начал разбирать какой-то глупый и неудержимый смех.
— Да уж не выдадим, тетка Гафия, — растерянно, сдерживая глупый смех, заговорил Андрей. — Мы вовсе ведь не за тем, оно нам ни к чему…
— А вот и не поверю! — еще больше наглея, продолжала игру Фартушиха. — Вам бы еще, может, и поверила бы, — кивнула на Еву, — а вот вам, товарищ наш уполномоченный, так ей-же-ей… Боюсь я вас!
Она так неуклюже играла, так подобострастно улыбалась, что их уже и вовсе смех разобрал и они сами невольно втянулись в эту игру. Андрей в тон Фартушихе переспросил полушутя-полусерьезно:
— В самом деле я такой страшный?
— А страшный, в самом деле страшный, сынок. Кому-то, может, и не страшен, а мне, глупой бабе… Кто же меня пожалеет! Возьмут бабу да и запрут… — И тем временем выставляла на стол сито с пирогами, две граненые рюмки. — Не поверю, ни за что не поверю, что пожалеете, — уже откровенно весело приговаривала Гафия, поглядывая на них нахально-бесстыдными глазами. — Вот разве если выпьете вместе со мной по рюмочке. Разве что тогда…